Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ


ТОП-5 ПОПУЛЯРНЫХ РАЗДЕЛОВ
  1. Русская фантастика
  2. Детектив
  3. Женский роман
  4. Зарубежная фантастика
  5. Приключения

ТОП-30 ПОПУЛЯРНЫХ КНИГ ЗА МЕСЯЦ
  1. Гнев дракона (49)
  2. Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях (16)
  3. Любовница на двоих (11)
  4. Последнее допущение Господа (10)
  5. Кредо (9)
  6. Свет вечный (8)
  7. Обратись к Бешенному (8)
  8. Смягчающие обстоятельства (8)
  9. Кафедра странников (7)
  10. Омон Ра (6)
  11. Пиранья: Первый бросок (6)
  12. Ни мужа, ни любовника, или Я не пускаю мужчин дальше постели (6)
  13. Пощады не будет (6)
  14. Ричард Длинные Руки - 1 (6)
  15. Путь князя. Равноценный обмен (5)
  16. Требуется чудо (5)
  17. Два демона (5)
  18. Меняющая мир, или Меня зовут Леди Стерва (5)
  19. Турецкая любовь, или Горячие ночи Востока (5)
  20. Вещий Олег (4)
  21. Аутодафе (4)
  22. Смерть Ахиллеса (4)
  23. Темный лорд (4)
  24. Пирамида (3)
  25. Прозрачные витражи (3)
  26. Летучий Голландец (3)
  27. Шпион, или повесть о нейтральной территории (3)
  28. Бремя власти (3)
  29. Свирепый черт Лялечка (2)
  30. Охота на мужа-2, или Осторожно: Разочарованная женщина (2)

Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.

Зарубежная фантастика — > Тенн Уильям — > читать бесплатно "Открытие Морниела Метауэя"


Уильям ТЕНН


ОТКРЫТИЕ МОРНИЕЛА МЕТАУЭЯ





Всех удивляет, как переменился Морниел Метауэй с тех пор, как его
открыли, - всех, но не меня. Его помнят на Гринвич-Виллидж -
художник-дилетант, немытый, бездарный; едва ли не каждую свою вторую фразу
он начинал с "я" и едва ли не каждую третью кончал местоимением "меня"
либо "мне". Из него ключом била наглая и в то же время трусливая
самонадеянность, свойственная тем, кто в глубине души подозревает, что он
второсортен, если не что-нибудь похуже. Получасового разговора с ним было
довольно, чтоб у вас в голове гудело от его хвастливых выкриков.
Я-то превосходно понимаю, откуда взялось все это - и тихое, очень
спокойное признание своей бездарности, и внезапный всесокрушающий успех.
Да что там говорить - при мне его и открыли, хотя вряд ли это можно
назвать открытием. Не знаю даже, как это можно назвать, принимая во
внимание полную невероятность - да, вот именно невероятность, а не просто
невозможность того, что произошло. Одно только мне ясно: всякая попытка
найти какую-то логику в случившемся вызывает у меня колики в животе, а
череп пополам раскалывается от головной боли.
В тот день мы как раз толковали о том, как Морниел будет открыт. Я
сидел в его маленькой нетопленой студии на Бликер-стрит, осторожно
балансируя на единственном деревянном стуле, ибо был слишком искушен,
чтобы садиться в кресло.
Собственно, Морниел и оплачивал студию с помощью этого кресла. Оно
представляло собой грязную мешанину из клочьев обивки, впереди было
высоким, а в глубине - очень низким. Когда вы садились, содержимое ваших
карманов - мелочь, ключи, кошелек - начинало выскальзывать, проваливаясь в
чащу ржавых пружин и на прогнившие половицы.
Как только в студии появлялся новичок, Морниел поднимал страшный шум
насчет того, что усадит его в потрясающе удобное кресло. И пока бедняга
болезненно корчился, норовя устроиться среди торчащих пружин, глаза
хозяина разгорались и его охватывало неподдельное веселье. Ибо чем
энергичнее ерзал посетитель, тем больше вываливалось из его карманов.
Когда прием заканчивался, Морниел отодвигал кресло и принимался считать
доходы, подобно тому как владелец магазина вечером после распродажи
проверяет наличность в кассах.
Деревянный стул был неудобен своей неустойчивостью, и, сидя на нем,
приходилось быть начеку. Морниелу же ничто не угрожало - он всегда сидел
на кровати.
- Не могу дождаться, - говорил он в тот раз, - когда наконец мои
работы увидит какой-нибудь торговец картинами или критик хоть с каплей
мозга в голове. Я свое возьму. Я слишком талантлив, Дэйв. Порой меня даже
пугает, до чего я талантлив - чересчур много таланта для одного человека.
- Гм, - начал я. - Но ведь часто бывает...
- Я ведь не хочу сказать, что для меня слишком много таланта. - Он
испугался, как бы я не понял его превратно. - Слава богу, сам я достаточно
велик, у меня большая душа. Но любого другого человека меньшего масштаба
сломило бы такое всеохватывающее восприятие, такое проникновение в
духовное начало вещей, в самый их, я бы сказал, Gestalt [образ, форма
(нем.)]. У другого разум был бы просто раздавлен таким бременем. Но не у
меня, Дэйв, не у меня.
- Рад это слышать, - сказал я. - Но если ты не возра...
- Знаешь, о чем я думал сегодня утром?
- Нет. Но по правде говоря...
- Я думал о Пикассо, Дэйв. О Пикассо и Руо. Я вышел прогуляться по
рынку, позаимствовать что-нибудь на лотках для завтрака - ты ведь знаешь
принцип старины Морниела: ловкость рук и никакого мошенства - и начал
размышлять о положении современной живописи. Я о нем частенько размышляю,
Дэйв. Оно меня тревожит.
- Вот как, - сказал я. - Видишь ли, мне кажется...
- Я спустился по Бликер-стрит, потом свернул на Вашингтон-сквер-парк
и все раздумывал на ходу. Кто, собственно, сделал сейчас что-нибудь
значительное в живописи, кто по-настоящему и бесспорно велик?.. Понимаешь,
я могу назвать только три имени: Пикассо, Руо и я. Больше ничего
оригинального, ничего такого, о чем стоило бы говорить. Только трое при
том несметном количестве народу, что сегодня во всем мире занимается
живописью. Три имени! От этого чувствуешь себя таким одиноким!
- Да, пожалуй, - согласился я. - Но все же...
- А потом я задался вопросом: почему это так? В том ли дело, что
абсолютный гений вообще очень редко встречается и для каждого периода есть
определенный статистический лимит на гениальность, или тут другая причина,
что-то характерное именно для нашего времени? И отчего открытие моего



таланта, уже назревшее, так задерживается? Я ломал над этим голову, Дэйв.
Я обдумывал это со всей скромностью, тщательно, потому что это
немаловажная проблема. И вот к какому выводу я пришел.
Тут я сдался. Откинулся на спинку стула - не забываясь, конечно, - и
позволил Морниелу излить на меня свою эстетическую теорию. Теорию, которую
я во крайней мере двадцать раз слышал раньше от двадцати других художников
из Гринвич-Виллидж. Единственно, в чем расходились все авторы, был вопрос,
кого надо считать вершиной и наиболее совершенным живым воплощением данных
эстетических принципов. Морниел (чему вы, пожалуй, не удивитесь) ощущал,
что как раз его.
Он приехал в Нью-Йорк из Питтсбурга (штат Пенсильвания), рослый,
неуклюжий юнец, который не любил бриться и полагал, будто может писать
картины. В те дни Морниел восхищался Гогеном и старался ему подражать. Он
был способен часами разглагольствовать о мистической простоте народного
искусства. Его произношение звучало как подделка под бруклинское, которое
так любят киношники, но на самом деле было чисто питтсбургским.
Морниел быстро распрощался с Гогеном, как только взял несколько
уроков в Лиге любителей искусства и впервые отрастил спутанную белокурую
бороду. Недавно он выработал собственную технику письма, которую назвал
"грязное на грязном".
Морниел был бездарен - в этом можно не сомневаться. Тут я высказываю
не только свое мнение - ведь я делил комнату с двумя
художниками-модернистами и целый год был женат на художнице, - но и мнение
понимающих людей, которые, не имея ровным счетом никаких причин относиться
к Морниелу с предубеждением, внимательно смотрели его работы.
Один из этих людей, критик и отличный знаток современной живописи,
несколько минут с отвисшей челюстью созерцал произведение Морниела (автор
навязал мне его в подарок и, несмотря на мои протесты, собственноручно
повесил над камином), а потом сказал: "Дело не в том, что ему абсолютно
нечего сказать графически. Он даже не ставит перед собой того, что можно
было бы назвать живописной задачей. Белое на белом, "грязное на грязном",
антиобъективизм, неоабстракционизм - называйте как угодно, но здесь нет
ничего. Просто один из тех крикливых, озлобленных дилетантов, которыми
кишит Виллидж".
Спрашивается, зачем же я тогда вообще знался с Морниелом?
Ну, прежде всего, он жил под боком и потом был в нем какой-то
своеобразный худосочный колорит. И когда я просиживал ночи напролет,
стараясь выдавить из себя стихотворение, а оно никак не выдавливалось, на
душе становилось легче при мысли, что можно заглянуть к нему в студию и
отвлечься разговором о предметах, не имеющих отношения к литературе.
Тут, правда, был один минус, о котором я постоянно забывал, - у нас
всегда получался не разговор, а лишь монолог, куда я едва умудрялся время
от времени вставлять краткие реплики. Видите ли, разница между нами
состояла в том, что меня все же печатали - пусть хоть в жалких
экспериментальных журнальчиках с плохим шрифтом, где гонораром была
годовая подписка. Он же нигде никогда не выставлялся, ни разу.
Была и еще одна причина, из-за которой я поддерживал с ним отношения.
Одним талантом Морниел действительно обладал.
Если говорить о средствах к существованию, то я едва свожу концы с
концами. О хорошей бумаге и дорогих книгах могу только мечтать, ибо они
для меня недоступны. Но когда уж очень захочется чего-нибудь - например,
нового собрания сочинений Уоллеса Стивенса [американский поэт-лирик первой
половины ХХ века], - я двигаю к Морниелу и сообщаю об этом ему. Мы
отправляемся в книжный магазин, входим поодиночке. Я завожу разговор о
каком-нибудь роскошном издании, которого сейчас нет в продаже и которое я
будто бы собираюсь заказать, и, как только мне удастся полностью завладеть
вниманием хозяина, Морниел слизывает Стивенса, - само собой разумеется, я
клянусь себе, что заплачу сразу, как только поправятся мои обстоятельства.
В таких делах Морниел бесподобен. Ни разу не случилось, чтобы его
заподозрили, не говоря уж о том, чтоб поймали с поличным. Естественно, я
должен рассчитываться за эти услуги, проделывая то же самое в магазине
художественных принадлежностей, чтобы Морниел мог пополнять запасы холста,
красок и кистей, но в конечном счете игра стоит свеч. Чего она, правда, не
стоит, так это гнетущей скуки, которую я терплю при его рассуждениях, и
моих угрызений совести по поводу того, что он-то вовсе и не собирается
платить за приобретенные товары. Утешаю себя тем, что сам расплачусь при
первой же возможности.
- Вряд ли я настолько уникален, каким себе кажусь, - говорил он в тот
день. - Конечно, рождаются и другие с не меньшим потенциальным талантом,
чем у меня, но этот талант губят, прежде чем он успеет достигнуть
творческой зрелости. Почему? Каким образом?.. Тут следует проанализировать
роль, которую общество...
В тот миг, когда он дошел до слова "общество", я и увидел впервые эту
штуку. Какое-то пурпурное колыхание возникло передо мной на стене,
странные мерцающие очертания ящика со странными мерцающими очертаниями



Страницы: [1] 2 3 4
РЕКЛАМА
Куликов Роман - На осколках чести
Куликов Роман
На осколках чести


Пехов Алексей - Особый почтовый
Пехов Алексей
Особый почтовый


Роллинс Джеймс - Бездна
Роллинс Джеймс
Бездна


Злотников Роман - Леннар. Псевдоним бога
Злотников Роман
Леннар. Псевдоним бога


РЕКЛАМА В БИБЛИОТЕКЕ
Copyright © 2001-2012 гг.
Идея и дизайн Алексея Сергейчука. При использовании материалов данного сайта - ссылка обязательна.