Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ


ТОП-5 ПОПУЛЯРНЫХ РАЗДЕЛОВ
  1. Русская фантастика
  2. Детектив
  3. Женский роман
  4. Зарубежная фантастика
  5. Приключения

ТОП-30 ПОПУЛЯРНЫХ КНИГ ЗА МЕСЯЦ
  1. Ни мужа, ни любовника, или Я не пускаю мужчин дальше постели (143)
  2. Умножающий печаль (127)
  3. Пелагия и красный петух (том 2) (95)
  4. Гнев дракона (91)
  5. Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях (79)
  6. Начало всех начал (72)
  7. Цифровая крепость (70)
  8. Имя потерпевшего - никто (62)
  9. Путь Кейна. Одержимость (60)
  10. Омон Ра (60)
  11. Шпион, или повесть о нейтральной территории (57)
  12. Битва за Царьград (57)
  13. Свирепый черт Лялечка (37)
  14. Покер с акулой (35)
  15. Аквариум (31)
  16. Ричард Длинные Руки - 1 (28)
  17. Тимур и его команда (22)
  18. Журналист для Брежнева (22)
  19. Киммерийское лето (22)
  20. Роксолана (21)
  21. Колдун из клана Смерти (20)
  22. Турецкая любовь, или Горячие ночи Востока (20)
  23. Париж на три часа (18)
  24. По тонкому льду (16)
  25. К "последнему" морю (15)
  26. Прозрачные витражи (14)
  27. Яфет (13)
  28. Ледокол (13)
  29. Брудершафт с Терминатором (12)
  30. Один на миллион (12)

Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.

Драма — > Айматов Чингиз — > читать бесплатно "Белое облако Чингисхана"


Чингиз Айтматов


Белое облако Чингисхана



ПОВЕСТЬ К РОМАНУ

Читателю предлагается повесть к роману. Что это - новый жанр?
Разумеется, жанра такого не бывает. Но если допустить, что в жизни всякое
случается, то имеется в виду повесть к роману "И дольше века длится день",
опубликованному в "Новом мире" девять лет тому назад. Не стану рассказывать,
почему этого текста не было в первоначальном варианте в пору идеологического
диктата, когда всевидящие цензоры и разного рода "мнения сверху" решали
участь произведения в административном порядке. Нередко приходилось ради
прохождения книги "в целом" соглашаться на наименьшее из зол, чтобы, образно
говоря, не перегрузить корабль, идущий к читательским берегам в жестокий
шторм.
Далеко не всегда удавалось "допеть недопетую песню". Но вот такая
возможность представилась. И я предлагаю журналу эту часть моего старого
"нового" романа. Должен сказать, что в повести использовано одно из устных
преданий кочевья о Чингисхане, миф, мало соотносимый с исторической
действительностью, но много говорящий о народной памяти...
Чингиз АЙТМАТОВ
Поезда в этих краях шли с запада на восток и с востока на запад...
Пробиваясь сквозь белую летучую мглу, беспрестанно вздымаемую ветрами с
холодных сарозекских равнин, машинистам проходящих поездов в те метельные
февральские ночи стоило немало усилий разглядеть среди снежных заносов в
степи полустанок Боранлы-Буранный. Объятые клубящимися вихрями, ночные
поезда приходили и уходили во мгле, как в беспокойном, тревожном
сновидении...
В такие ночи, казалось, мир зарождался заново из первозданного хаоса -
сокрытые стужей собственного дыхания, сарозекские степи походили на дымный
океан, возникающий в кромешном борении тьмы и света...
И в том великом пустынном пространстве каждую ночь, не угасая до утра,
светилось одно окошко на полустанке, точно там, за этим окном, горько
маялась некая душа, точно там кто-то тяжко болел, не находя себе места, или
страдал от жестокой бессонницы. То было окошко пристанционного барака, в
котором жила семья Абуталипа Куттыбаева. Это они, его жена и дети, ждали его
каждый день, не гася света на ночь, и среди ночи Зарипа несколько раз
подрезала нагоравший фитиль в лампе. И всякий раз при заново разгоравшемся
огне она невольно останавливала взгляд на спящих детях - двое черноголовых
мальчишек спали, как пара щенят. И ее знобило под нательной рубашкой от
холода, и, сомкнув руки на груди, сжимаясь в комок, страшилась она, глядя на
них, боялась, что снится сыночкам отец и что они бегут во сне к отцу изо
всех сил раскинув руки, плача и смеясь, бегут наперегонки, но так и не
добегают... И наяву они ждали отца с любым проходящим поездом, который,
пусть на полминуты, притормаживал на их разъезде. Только остановится поезд,
скрипя тормозами, а мальчишки уже тянут шеи у окна, готовые броситься
навстречу. Но отец не объявлялся, дни шли, и никаких вестей о нем не
поступало, точно остался он под внезапно рухнувшим обвалом в горах, и никто
не знал, где и когда с ним это случилось.
И еще одно окно, но зарешеченное черным кованым железом, в другом конце
земли, в полуподвале алма-атинского следственного изолятора, тоже не гасло в
те ночи до утра. Вот уже целый месяц изводился Абуталип Куттыбаев от
слепящей с потолка круглыми сутками многосильной электрической лампы. То
было его проклятием. Он не знал, куда деваться, как защитить от сверлящего,
режущего, как нож, электрического света свои изболевшиеся глаза, свою
горемычную голову, чтобы хотя бы на секунду забыться, перестать думать,
почему он здесь и что от него хотят. Как только он отворачивался ночью к
стене, закрыв голову рубахой, немедленно в камеру врывался надзиратель,
наблюдавший в глазок, сбрасывал его с нар, пинал ногами: "Не отворачивайся к
стене, сволочь! Не закрывай голову, гад! Власовец!". И сколько он ни кричал,
что он не власовец, никакого до этого дела им не было.
И снова лежал он, обратившись лицом к беспощадному электрическому
свету, зажмурившись, прикрывая изболевшиеся воспаленные глаза, и мучительно
жаждал очутиться во тьме, в беспросветной черноте, пусть в могиле, где глаза
и мозг могли бы прекратить свое существование, и уж тогда никакой
надзиратель и никакой следователь не властны были бы пытать его невыносимой
мукой - светом, лишением сна, избиениями.
Надзиратели менялись по сменам, но все, как один, были непреклонны -
никто из них не помилосердствовал, никто не позволил себе не заметить, как
отвернулся узник к стене, напротив, они только и ждали того, и каждый
наносил удары с яростью и бранью. Хотя и понимал Абуталип Куттыбаев
назначение и обязанности тюремного надзирателя, тем не менее в отчаянии



спрашивал себя порой: "Отчего же они такие? Ведь с виду люди. Как можно
носить в себе столько злобы? Ведь никому из них я не сделал никакого зла.
Они не знали меня, я не знал их, но избивают, издеваются, словно из кровной
мести. Почему? Откуда берутся такие люди? Как они становятся такими? За что
они меня истязают? Как выдержать, как не свихнуться, как не расшибить себе
голову о стену?! Потому что другого выхода нет".
Однажды он-таки не выдержал. Будто полыхнула в нем белая молния. Сам не
понял, как схватился с надзирателем, пинавшим его. И они покатились по полу
в яростной драке. "Я бы тебя на фронте давно пристрелил, как бешеную
собаку!" - хрипел Абуталип, раздирая с треском ворот гимнастерки
надзирателя, стискивая его горло цепенеющими пальцами. Неизвестно, чем бы
все это кончилось, если бы не подоспели из коридора еще двое стражей.
Пришел в себя Абуталип лишь на следующий день. Первое, что он увидел
сквозь муть и боль, - ту же негаснущую лампу на потолке. Потом хлопотавшего
над ним фельдшера.
- Лежи, теперь ты уже не отправишься на тот свет, - негромко сказал ему
фельдшер, прикладывая примочки к пораненному лбу. - И не будь больше
последним дураком. Тебя и сейчас могли бы прикончить за нападение на охрану,
прибили бы, как собаку, и никакого за тебя ответа. Благодари Тансыкбаева -
ему нужен не твой труп, а ты сам, живьем. Понял?
Абуталип тупо молчал. Ему было все равно, что с ним случится, как
обернется его судьба. Способность души к страданию вернулась не сразу.
В те дни у него случались моменты затмения разума - утрата реальности,
полуявь становились спасительной защитой. В такие мгновения Абуталип желал
не прятаться, не избегать направленного света, а наоборот - он стремился
навстречу тому неумолимому мучительному излучению, которое сводило его с
ума, и ему казалось, что он витает в воздухе, приближаясь к источнику боли и
раздражения, превозмогая себя, чтобы одолеть силу непрерывно ослепляющего
света, чтобы раствориться и исчезнуть в небытии.
Но и тогда в истерзанном сознании сохранялась связующая нить с тем, что
осталось в былом, то была гнетущая, неотступная тоска, неотступный страх за
семью, за детей.
Страдая невыносимо за них оставшихся в сарозеках, пытался Абуталип
вершить суд над собой, разобраться в своей вине, пытался ответить себе - за
что действительно следовало бы его наказать. И не находил ответа. Разве что
за плен, за то, что оказался в немецком плену, как и тысячи других
обреченных окруженцев. Но сколько можно за это карать? Война далеко позади.
Давно все оплачено сполна - и кровью, и лагерями, уже не за горами время
расходиться по могилам всем тем, кто был на войне, а обладающий безграничной
властью все мстит, все не унимается. А иначе как понять происходящее? Не
находя ответа, лелеял Абуталип мечту, что со дня на день станет ясно, что с
ним произошло досадное недоразумение, и тогда, он, Абуталип Куттыбаев, будет
готов забыть все обиды - пусть только побыстрее освободят и отправят
побыстрее домой, и помчится он, нет, полетит, как на крыльях, туда, к детям,
к семье, в сарозеки, на разъезд Боранлы-Буранный, где его ждут не дождутся
детишки Эрмек и Даул, жена Зарина, что в той снежной степи сберегает
детишек, как птица под крылом, у колотящегося сердца, и слезами,
нескончаемыми мольбами пытается пронять, убедить, смягчить судьбу, вымолить
милосердие, чтобы мужу вышло спасение...
Чтобы не заорать навзрыд с горя, чтобы не впасть в безумие, начинал
Абуталип грезить, ища в том обманчивое успокоение - зримо представлял себе
как он, оправданный за отсутствием вины, явится вдруг домой. Представлял
себе, как соскочит с подножки попутного товарняка, на котором доберется
домой, и как побежит к дому, а они - жена и дети - навстречу... Но проходили
минуты иллюзий и, как с похмелья, возвращался он в реальность, впадал в
уныние, и думалось ему подчас, что в "Сарозекской казни", в той легенде,
которую он записал, страдания казнимых матери и отца, их прощание с
младенцем - нечто вечное, касающееся теперь и его. Он тоже казним
разлукой... А ведь только смерть имеет право разлучать родителей с детьми, и
больше ничто и никто...
Тихо плакал Абуталип в такие горестные минуты, стыдясь себя, не зная,
как унять слезы, увлажнявшие, точно накрапывающий дождь камни, его крепкие
скулы. Ведь даже на войне он так не страдал, тогда он, бедовая голова, был
сам по себе, а теперь он убеждался, что в, казалось бы, обыденнейшем явлении
- в детях - заключен величайший смысл жизни, и в каждом конкретном случае, у
каждого человека - свое счастье, счастье, что они есть, и трагедия, если
остаться без них... Теперь он убеждался и в том, сколь много значила сама
жизнь пред ее утратой, когда в последний час, в озарении последнего, жуткого
света перед неизбежным уходом во тьму, настанет подведение итогов. И главный
итог жизни - дети. Возможно, потому так и устроено в природе - жизнь
родителей расходуется на то, чтобы вырастить свое продолжение. И отнять
родителя от детей - значит лишить его возможности исполнить родовое
предназначение, значит обречь его жизнь на пустой исход. И трудно было в
такие минуты прозрения не впадать в отчаяние; растрогавшись, почти воочию
представив себе сцену свидания, Абуталип осознавал несбыточность надежды и



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18
РЕКЛАМА
Шилова Юлия - Предсмертное желание, или Поворот судьбы
Шилова Юлия
Предсмертное желание, или Поворот судьбы


Сертаков Виталий - По следам большой смерти
Сертаков Виталий
По следам большой смерти


Майер Стефани - Сумерки
Майер Стефани
Сумерки


Шилова Юлия - Заблудившаяся половинка, или Танцующая в одиночестве
Шилова Юлия
Заблудившаяся половинка, или Танцующая в одиночестве


РЕКЛАМА В БИБЛИОТЕКЕ
Copyright © 2001-2012 гг.
Идея и дизайн Алексея Сергейчука. При использовании материалов данного сайта - ссылка обязательна.