Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ


ТОП-5 ПОПУЛЯРНЫХ РАЗДЕЛОВ
  1. Русская фантастика
  2. Детектив
  3. Женский роман
  4. Зарубежная фантастика
  5. Приключения

ТОП-30 ПОПУЛЯРНЫХ КНИГ ЗА МЕСЯЦ
  1. Любовница на двоих (75)
  2. Ни мужа, ни любовника, или Я не пускаю мужчин дальше постели (21)
  3. Колдун из клана Смерти (18)
  4. Заклятие предков (17)
  5. Свирепый черт Лялечка (16)
  6. Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях (14)
  7. Аквариум (14)
  8. Пелагия и красный петух (том 2) (14)
  9. Признания авантюриста Феликса Круля (13)
  10. Поводыри на распутье (11)
  11. Чудовище без красавицы (10)
  12. Бубен верхнего мира (8)
  13. О бедном Кощее замолвите слово (8)
  14. Гнев дракона (7)
  15. Гиперион (7)
  16. Вещий Олег (7)
  17. Брудершафт с Терминатором (6)
  18. Покер с акулой (6)
  19. Роксолана (6)
  20. Путь Кейна. Одержимость (5)
  21. Турецкая любовь, или Горячие ночи Востока (5)
  22. Его сиятельство Каспар Фрай (5)
  23. Яфет (4)
  24. Журналист для Брежнева (4)
  25. По тонкому льду (4)
  26. Цифровая крепость (4)
  27. К "последнему" морю (4)
  28. Ричард Длинные Руки - 1 (4)
  29. Шпион, или повесть о нейтральной территории (4)
  30. Пощады не будет (3)

Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.

Драма — > Поляков Юрий — > читать бесплатно "Козленок в молоке"


Юрий Поляков


Козленок в молоке







КАК Я ВАРИЛ "КОЗЛЕНКА В МОЛОКЕ"
Когда моя книга "Козленок в молоке" увидела свет, я получил множество
писем, в которых было немало разных вопросов. Но, по сути, всех читателей
интересовало примерно одно и то же. А именно:
Как я решился сочинить "литературный роман"?
Что я имел в виду, давая роману такое странное название -- "Козленок в
молоке"?
Каких реальных литераторов я "спрятал" под фамилиями персонажей романа?
И правда ли, что я был избит в Доме литераторов группой взбешенных
персонажей романа?
Поскольку на письма всех читателей я, к сожалению, ответить не в
состоянии, мне и пришла в голову идея написать это предисловие к очередному
переизданию романа, который, к моему немалому удивлению, стал бестселлером,
хотя в нем никого не убивают, а эротические сцены хоть и имеются, но
всего-навсего в количестве, необходимом для раскрытия внутреннего мира
героев. Кстати, некоторые эротические сцены, изъятые в прежних изданиях, на
сей раз я восстановил...
Прежде всего отвечу на последний вопрос. Нет, никакому насилию со
стороны прототипов я не подвергался ни в стенах писательского клуба, ни в
каком-либо ином месте. В противном случае, дорогие читатели, вы бы не
держали сейчас перед собой это предисловие. И объясняется это отнюдь не
смягчением литературных нравов (они жестоки как никогда), а тем, что в
творчестве я исповедую принцип "придуманной правды". Все мои герои вполне
могли существовать, они даже порой напоминают существующих деятелей
отечественной словесности, более того, история, с ними приключившаяся,
вполне могла произойти, но на самом деле таких людей никогда не было и
подобные события никогда не имели места в истории российской литературы.
Всеми силами я старался удержать будущих читателей романа от ложных
идентификаций. Например, менестрель-шестидесятник Перелыгин, исполняющий
свои стихи под виолончель, в первоначальном варианте носил фамилию
"Пыльношлемов", но поскольку это сразу ассоциировалось у вдумчивого читателя
со знаменитыми строчками Б. Окуджавы про "комиссаров в пыльных шлемах", я
избежал недоразумения, отдав эту фамилию эпизодическому персонажу. И
проблема ошибочного узнавания была исчерпана, ведь каждый знает, что сам
Окуджава исполнял свои стихи под гитару, а не под виолончель, каковая хоть и
стала мощным орудием демократии, но в руках совершенно иного мастера
культуры.
Попадается в письмах и такой вопрос: имеют ли встречающиеся на
страницах романа поэты-контекстуалисты отношение к реальным
поэтам-концептуалистам? Но ведь достаточно сравнить приведенные мной в
тексте образчики контекстуальной поэзии с образцами широко публикуемой ныне
концептуальной поэзии, чтобы самим без труда на этот вопрос и ответить. Но
раз уж зашла речь о стихах, могу сообщить, что первоначально все события
романа должны были происходить в чисто поэтической среде, а называться он
должен был так: "Мастер лирической концовки". Впрочем, когда десять лет
назад этот сюжет пришел мне в голову, он тянул максимум на большой рассказ,
работу над которым я все откладывал и откладывал.
Честно говоря, каждый писатель чем-то похож на огуречную лиану,
покрытую множеством цветков, большинство из которых так никогда и не будут
оплодотворены пчелиным трудолюбием литератора и не вырастут до размеров
полноценного художественного зеленца. Возможно, именно такая участь ждала и
сюжет про мастера лирической концовки, если б не одно обстоятельство. Много
лет назад во время вечерних прогулок вдоль знаменитого Орехово-Борисовского
оврага я рассказал этот сюжет своему другу Геннадию Игнатову. И всякий раз
после этого, когда я начинал томиться в рассуждении, чего бы написать, он
мне с пневматическим упорством указывал на этот полузабытый сюжет. "А что?!"
-- однажды подумал я, и через полтора года сюжет для большого рассказа
превратился в роман, по нашим ленивым временам тоже довольно большой. Так
что, пользуясь случаем, хочу поблагодарить своего давнего товарища за
плодотворную настойчивость!
Но, по большому счету, писатель -- всего лишь карандаш, которым эпоха
выводит необходимые ей слова. Ты можешь ощущать себя охренительным
демиургом, замыкаться в замок из слоновой и даже мамонтовой кости, но именно
эпоха "затачивает" тебя, условно говоря, с красного или синего конца и,
помусолив, утыкает в чистый лист бумаги. Твоя задача -- не сломаться под ее
нажимом.
Позвольте, можете спросить вы, при чем же здесь описанная в романе



нереальная ситуация, когда человек, не сочинивший ни единой строчки,
человек, весь литературный багаж которого заключается в папке с чистыми
листами бумаги, при помощи откровенно плутовских ухищрений становится
всемирно известным писателем? А вы оглянитесь вокруг, отвечу я. Разве мало в
советской и постсоветской литературе писателей, чьи имена известны всем, но
чьи книги, или, как теперь принято выражаться, тексты мы с вами никогда не
читали, а если и пытались, то очень быстро уперлись в дилемму: или это --
галиматья, или мы с вами ни черта не смыслим в литературе.
Существует два основополагающих принципа взаимоотношений между
(употребляя птичий язык современного литературоведения) отправителем
коммуниката и реципиентом, то есть, попросту говоря, между автором и
читателем. Первый принцип: "Читатель всегда прав". Доведенный до крайности,
он оборачивается так называемым бульварным чтивом: "Тихо застонав, она
ослабла в его крепких загорелых руках и через мгновение почувствовала внутри
себя что-то большое и твердое..." Второй принцип: "Писатель всегда прав".
Доведенный до крайности, он оборачивается этой самой папкой с чистой
бумагой. Ибо писатель, которого невозможно прочесть, в сущности, мало чем
отличается от писателя, которого нельзя прочесть вследствие "ненаписанности"
текста. Мы живем в эпоху литературных репутаций, нахально пытающихся
заместить собой собственно литературу.
Впрочем, эта постмодернистская реальность легко распространяется и на
другие сферы нашей жизни. Мы слушаем певцов, лишенных голоса и даже слуха.
Нашу жизнь определяют политики, за всю свою деятельность не принявшие ни
одного верного решения. А консультируют их ученые, не замеченные ни в одном
сколько-нибудь серьезном исследовании. Мы с вами страдаем от реформ, даже не
понимая, в чем они заключаются, а не понимаем мы этого в основном благодаря
подробным телевизионным политкомментариям. Современное телевидение, как
справедливо сказано, -- это изобретение, позволяющее заходить к нам в
спальню тем людям, которых мы не пустили б даже на порог своего дома. А как
вам нравятся "властители дум", утонченная творческая интеллигенция,
старательно выполняющая функции козла-провокатора, ведущего покорное стадо
на заклание?
И так ли уж в этой ситуации фантастична история выгнанного со стройки
Витька Акашина, которого два приятеля во исполнение заключенного в нетрезвом
виде пари "заделали" всемирно известным писателем? Кстати, в некоторых
письмах меня упрекали в неоригинальности этого сюжета, ссылаясь, в
частности, на известную повесть А. Аверченко. Но, конечно, правильнее всего
сослаться на пресловутую интертекстуальность, которую задолго до
постструктуралистов открыл русский народ, обмолвившись поговоркой: "Плоха
песня, непохожая ни на какую другую песню!" И действительно, оригинальные
сюжеты, как известно, можно по пальцам сосчитать, а избранная мной коллизия
и вообще бродит по мировой литературе давным-давно. Собственно, даже
"Ревизор" о том же: "Есть другой "Юрий Милославский". Так тот уж мой..." Но
с гоголевских времен ситуация значительно переменилась как в жизни, так и в
литературе. Что я имею в виду? А вот что. Представьте себе, будто
"приехавшим по именному повелению чиновником из Петербурга", настоящим
ревизором, оказывается все тот же Иван Александрович Хлестаков! Представили?
Не правда ли, очень современно?
Мы преступили в нашей жизни какую-то крайне опасную границу.
Собственно, отсюда и название романа. Запрещение варить козленка в молоке
матери его -- табу из древнего Моисеева кодекса. Существует множество
исторических и этнографических объяснений этой заповеди, но всякая старая
мудрость имеет особенность трактоваться расширительно. А что, разве, вступив
в борьбу с природой, мы не варим козленка в молоке матери его? А что, разве
швырнуть русский народ сначала в палочный социализм, а потом, когда он
смягчил и приспособил этот уклад под себя, погнать его той же палкой в дикий
капитализм, -- не значит сварить козленка в молоке матери его? А деятель
культуры, который, вместо того чтобы "милость к падшим призывать",
призывает "раздавить гадину", имея в виду обездоленную "реформами" часть
населения, -- разве он не варит козленка в молоке матери его?
Многие авторы писем замечают, что читать роман очень весело, но по
окончании чтения становится очень грустно. Увы, это стойкая традиция
российской сатиры, восходящая скорее не к "пародийному модусу
повествования", а к невеселой отечественной реальности, в чем все мы каждый
по-своему виноваты. Потому-то я и не стал совсем уж скрываться за столь
модной сейчас "авторской маской", а вывел самого себя на страницах романа в
качестве эпизодического лица и без особого, как вы заметите, снисхождения.
Что же касается главного организатора всей этой литературной аферы, от имени
которого и ведется повествование, то мало-мальски внимательный читатель
увидит, что нигде на всем пространстве романа он ни разу не назван ни по
имени, ни по фамилии, полностью отсутствуют и описания его внешности.
Полагаю, смысл этого незамысловатого авторского ухищрения понятен. Мы живем
в эпоху, когда антигероем может стать каждый.
Вот и все, о чем я хотел предуведомить читателей. Остальное, надеюсь,
будет понятно из книги. Ведь, как заметил один из моих героев,



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67
РЕКЛАМА
Андреев Николай - Четвертый уровень. Предательство
Андреев Николай
Четвертый уровень. Предательство


Головачев Василий - Два меча
Головачев Василий
Два меча


Афанасьев Роман - Охотники ночного города
Афанасьев Роман
Охотники ночного города


Володихин Дмитрий - Колонисты
Володихин Дмитрий
Колонисты


РЕКЛАМА В БИБЛИОТЕКЕ
Copyright © 2001-2012 гг.
Идея и дизайн Алексея Сергейчука. При использовании материалов данного сайта - ссылка обязательна.