Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ


ТОП-5 ПОПУЛЯРНЫХ РАЗДЕЛОВ
  1. Русская фантастика
  2. Детектив
  3. Женский роман
  4. Зарубежная фантастика
  5. Приключения

ТОП-30 ПОПУЛЯРНЫХ КНИГ ЗА МЕСЯЦ
  1. Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях (19)
  2. Ричард Длинные Руки - 1 (12)
  3. Обряд дома Месгрейвов (11)
  4. Пелагия и красный петух (том 1) (10)
  5. Вещий Олег (9)
  6. Москва слезам не верит (сценарий) (9)
  7. (8)
  8. Главный противник (8)
  9. Начало всех начал (6)
  10. Битва за Царьград (6)
  11. Принц Каспиан (6)
  12. Бремя власти (6)
  13. Последний завет (6)
  14. Свирепый черт Лялечка (6)
  15. День проклятия (5)
  16. Джон Фаулз и трагедия русского либерализма (5)
  17. Человек со Звезды (5)
  18. Кафедра странников (4)
  19. Ни мужа, ни любовника, или Я не пускаю мужчин дальше постели (4)
  20. Турецкая любовь, или Горячие ночи Востока (4)
  21. Пощады не будет (4)
  22. Любовница на двоих (4)
  23. Горы Судьбы (4)
  24. Круг любителей покушать (4)
  25. Чары старой ведьмы (4)
  26. Чистильщик (4)
  27. По тонкому льду (4)
  28. Посмертный образ (3)
  29. Коронация, или последний из романов (3)
  30. Русь окаянная (3)

Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.

Драма — > Рубина Дина — > читать бесплатно "Высокая вода венецианцев"


Дина Рубина


Высокая вода венецианцев



Несколько слов об авторе: Литературный дебют Дины Рубиной состоялся рано, в пятнадцать лет, но уже в этих рассказах, опубликованных в журнале "Юность", были зоркость, остроумие и чувство, которое невоможно сымитировать. В 1990-м году, когда в России уже вышли две её книги, Дина Рубина переселяется в Израиль. Трудность вхождения в новую реальность и неизбежно связанное с этим одиночество становятся одной из главных тем её последних произведений. Несколько слов о книге: Впрочем, героини Дины Рубиной внутренне одиноки почти всегда. Они скорее склонны к созерцанию, но автор побуждает их к действию, погружая в обстоятельства экстремальные. Так, молодая женщина из повести "Высокая вода венецианцев", узнав о смертельном диагнозе, втайне от семьи и друзей отправляется в Венецию - город, не раз становившийся фоном для великой любви и красивого ухода из жизни...

ВЫСОКАЯ ВОДА ВЕНЕЦИАНЦЕВ
Маленькая повесть


Ренате Мухе
Она догадалась за несколь-ко мгновений до того, как Юрик взял в руки протокол рентгеновского исследования. Просто: вдруг поняла. Такое с ней изредка случалось за игрой в преферанс, она внезапно понимала - видела - карты в прикупе.
Собственно, плохое заподозрила она раньше, когда конверт со снимками не выдали на руки. И сейчас, сидя на кушетке в ординаторской, отметила, как завис в руке у Юрика этот, подробно исписанный, листок, отделился, обозначился роковой вестью.
Он продолжал всматриваться в написанное, как будто мог вычитать что-то еще, опровергающее, намекающее на некий чудовищный розыгрыш... В эти несколько секунд она смотрела в его лицо жадно, отчаянно, пытаясь уцепиться за взгляд, как цепляется побелевшими пальцами за карниз подоконника человек, выпавший из окна восьмого, скажем, этажа.
- Кутя, - проговорил он наконец (она бессознательно отмечала движения твердых бледных губ столько лет знакомого лица), - тут такое дело... Он видит единичный метастаз в легком... Значит, будем искать источник... будем обследоваться... Завтра "построгаем" тебя на "сити", и... речь, видимо, пойдет об операции... ну, сама понимаешь...
Хорошенькую они тут себе взяли моду - сообщать пациенту диагноз. Проклятая этика западной медицины... Впрочем, он и не смог бы от нее ничего скрыть... Слишком прямо смотрит в глаза, молодец, выбрал достойный тон - озабоченный, но без паники... такое профессиональное спокойствие. Наверняка трусит. Он и на контрольных всегда был абсолютно как бы спокоен, особенно когда не знал темы.
Разумеется, ее звали не Кутей. Это была школьная кличка. Во втором классе, осенью она приволокла щенка с улицы - мокрого и дрожащего. Носилась с ним по школе весь день, тиская и подвывая: "к-у-утя, к-у-у-тя..." Щенка назвали Артуром, он вырос в громадного пса и прожил в семье шестнадцать лет, застав еще ее дочь, которой тоже уже...
Да, а кличка осталась.
Стоп, но ведь это может быть ошибкой. Мало ли чего видит там этот парень. Подумаешь - рентген!
- Это может быть ошибкой! - сказала она, рывком подавшись к нему с кушетки и по-прежнему жадно следя за его губами. - Юрик, мы знаем миллион таких случаев. Скажем, туберкулез... Его часто путают с...
- Да-да, - сказал он, - да, конечно!
И не выдержал. Обнял, крепко прижал к себе, - это была единственная возможность укрыться от ее истошно орущих глаз, - и повторил:
- Кутя, Кутя... только не дрейфь, все будет хорошо... Найдем источник, прооперируем...
Она оттолкнула его, ударила кулаком в грудь, закричала:
- Какого черта вы суете мне под нос ваш вонючий диагноз! Ублюдки! Зачем мне знать, что я скоро подохну?!
Бросилась прочь от него к двери, но сразу вернулась, вцепилась в отвороты халата:
- Миша! ничего! не должен! знать! Ты понял? Ничего!
На Юрика жалко было смотреть. Он совершенно растерялся.
- Но это нельзя, нельзя! Тебя надо срочно обследовать! Завтра ты должна быть здесь, на компьютерной томографии... Успокойся! - он сильно сжал ее руки. - Кутя, черт бы меня побрал... Подожди, я отпрошусь, отвезу тебя домой.
- Отпусти меня на неделю, - сказала она, задыхаясь, - дай неделю!
- Исключено.
- Пять дней! - крикнула она. - Дай продышаться!
С детства никогда не мог он устоять против ее характера. И это знали они оба...
- ... но в понедельник, в восемь ты должна быть здесь!
- ... и насчет Миши... ты понял?
- Ну, хорошо, - измученно согласился он, - но в понедельник, в восемь...
...вдруг она обнаружила себя на скамейке с банкой "дайет-колы" в руке. Значит, вышла из здания клиники, подошла к киоску... протянула деньги... что-то сказала... ей дали сдачу... И все это - минуя сознание?!
Стоп! Так можно черт-те до чего дойти...
Она огляделась. Несколько молоденьких кружевных акаций образовывали скверик... На скамейке напротив девушка, из религиозных, читала карманный молитвенник, шевеля губами...
Солнечный иерусалимский полдень, третье ноября, вторник... Жизнь, в сущности, кончена... Да-да, будет, конечно, и пятнадцатое, и двадцать пятое ноября... Не исключено, что будет какое-нибудь шестое апреля, но уже из окна комнаты, - уголок, скажем, неба, если повернуть голову на подушке... Какие-то мечущиеся мысли: надо звонить куда-то - куда? Сообщить кому-то - кому? О чем? Что-то важное доделать - что?
Что могло быть важнее и окончательнее того, о чем она узнала пять минут назад? И откуда идиотское ощущение, что даже это - не конец? А что же?
На что ты надеешься и какие эксперименты собираешься проводить там, на небесных мышах?
Кстати, о мышах.
Она отыскала в сумке телефонную карточку, на обороте которой был напечатан текст национального гимна. Карточка изрядно попользована. Ничего, на две минуты хватит. Она зашла в ближайшую телефонную будку и набрала номер лаборатории.
- Юля, слушай внимательно, я с улицы, и карточка тает. - Это было необходимое вступление. Общительную аспирантку Юлю следовало нейтрализовать с первого вздоха. - У меня серия рассчитана на неделю, осталось три дня, а мне необходимо исчезнуть. Молчи! Слушай! Я знаю, что ты колоть не сможешь, но упускать нельзя ни в коем случае. Так попроси Володю с третьего этажа, он знает, он заколет. Это лысые, те, что сидят в блоке двенадцать. Образцы в холодильнике слева, на полке... Поняла?
Юля вскинулась что-то объяснять, спрашивать, извиняться...
- Юля, цыц! У меня кончается карточка. Тебе все ясно. Два слова - как там дела?
И Юля, вымуштрованная ею, как солдат на плацу, ответила, что и полагалось отвечать:
- Все хорошо, они умирают!
И оглушенная этой фразой, этим привычным их девизом, минуты три она стояла в телефонной будке, не в силах повесить трубку на рычаг.
...и вновь застала себя на той же скамейке... Да что ж ты, как коза на привязи, освоившая свой безопасный ареал - лужок, с уже изглоданными кустиками, - возвращаешься и возвращаешься к знакомой скамейке... Проклятье! Откуда это малодушие, эта дрожь, этот детский липкий ужас!
- Ну, умрешь! - громко сказала она вслух. - И черт с тобой. А ты как думала? Моцарт умер, а ты будешь вечно живая?
И Моцарт, подумала она, и Моцарт, и кое-кто еще, и кое-кто другой, о чем не учат в школе...
Она сидела в своей привычной позе: лодыжка согнутой левой ноги на колене правой. Дурацкая студенческая поза, пора изживать, доктор Лурье. Да ничего уже не пора... из-жи-вать. Ибо вот, ты прожила свою жизнь, так и не сменив потертых джинсов на что-то поприличнее. Доктор Лурье.
По тому, как руке стало жарко (солнце переместилось влево), она поняла, что сидит так, по-видимому, уже долго, рассматривая свою загорелую щиколотку сквозь припыленную кожаную плетенку босоножки. Лак на ногтях пооблупился, надо бы снять и покрыть свежим. Она положила ладонь на эту - свою и как бы уже не совсем свою ( а чью еще? что за новый хозяин объявился вдруг в ее, целиком ей принадлежащем, теле?) - тонкую щиколотку еще молодой женщины. Да-да, тридцать девять, хороший возраст... Хороший возраст для неконтролированного деления раковых клеток.
Немедленно встать!
Она поднялась со скамейки...
Теперь куда же? Хорошо, что есть время до вечера, пока Миша придет с работы и спросит - была ли она у Юрика и что, тот считает, делать с ее вечными бронхитами...
Она сглотнула воздух. Уже несколько раз с того момента, когда, не глядя в листок, исписанный рентгенологом, она вдруг увидела диагноз, - несколько раз за утро - плотно ощутимый комок ледяного бабьего ужаса взмывал из желудка к горлу и застревал так, что приходилось сглатывать.
Нет, нет, все вздор! Сотни людей излечиваются. Ну, не излечиваются - тебе ли не знать! - под... подлечиваются. Во всяком случае, еще какое-то количество лет живут дальше, работают, любят, путешествуют...
Путешествуют...
Минут через двадцать она уже сидела в кресле перед столом, за которым ее знакомый турагент Саша элегически перебирал клавиатуру компьютера, невнимательно - так казалось со стороны - поглядывая на экран. На самом деле Саша был профессионалом и видел все.
- Вот, например, - сказал он лениво, - Амстердам, сто девяносто девять, послезавтра.
- Не годится! Я же сказала, Саша, мне надо уехать сегодня.
На людях, - и она это с удивлением отметила, - ей стало гораздо легче. Мир вокруг нее восстанавливался, собирался, как пазл, заполнялся голосами, звуками улицы, разумными действиями людей. Мир был прекрасно обустроенным, привычным уютным обиталищем, цельной картиной, в которой и она была значительной и необходимой деталью, а значит, не могла не существовать и впредь.
- Ага! - вдруг воскликнул Саша с явным удовольствием мастера, любующегося результатом своих усилий. Он даже ласково прошелся ладонью по клавиатуре, как по холке любимой призовой кобылы. - Вот то, за чем я охочусь! Добро пожаловать в Венецию!
- А там не холодно сейчас? - спросила она, уже понимая, что - конечно, конечно - Венеция! Именно Венеция! Как она могла жить до сих пор, ни разу не быв в Венеции!
- А что там - карнавал?
- Да нет, - сказал Саша, - карнавал же в феврале. Но сейчас огромные скидки на билеты. Осень, не сезон, возможны наводнения... Возьмите куртку. Я попытаюсь заказать номер в недорогой гостинице в центре, есть такая - "Аль Анжело", прямо на площади Святого Марка.
А она уже вцепилась в эти, так сладко звучащие имена, уже поплыла им навстречу, уже поверила, что все будет хорошо, сейчас, немедленно и навсегда.
- Черт возьми, Саша! - воскликнула она. - А вы знаете, что в институте два года подряд я брала факультатив итальянского? Да-да! Ни черта, правда, не помню, но где-то у меня валяются учебник и словарь... Мне нравится этот поворот событий, - сказала она решительно. - Мне... ми пьяче. Ми пьяче, Саша!
- Ну, вот видите, как славно, - сказал Саша, сам донельзя довольный. - Я заказываю... Вы успеваете. А билет вас будет ждать в аэропорту, на стойке регистрации.
...Дома она столкнулась с дочерью, хотя надеялась, что успеет улизнуть, оставив веселую извинительную записочку. Впрочем, подумала она, так даже лучше. Миша не будет настолько потрясен и испуган ее необъяснимым отъездом, если сейчас удастся запудрить мозги ребенку.
Она зашла в ванную, включила воду и распустила волосы, что всегда требовало некоторых усилий: неимоверное количество заколок и шпилек держало в каком-то пристойном порядке ее густые длинные волосы редчайшего природного цвета - темно-золотистой меди, того благородного пурпурного оттенка, который невозможно назвать ни рыжим, ни красным, ни просто каштановым... Разделась и встала под душ.
- Ну, что сказал Юрик? - спросила дочь, заглядывая.
- Да так, ерунда... - сказала она, намыливая губку.



- А конкретней?
Дочь унаследовала ее характер, въедливый, настырный, пунктуальный.
- Отвали, - коротко попросила мать, задергивая клеенчатую шторку.
Странно, что дочь - студентка второго курса университета - в это время дня оказалась дома. Не иначе, как опять поссорилась с приятелем, этим вялым ничтожеством с бескостным рукопожатием. Девочка утверждает, что он талантлив. Как может быть талантливым человек студенистый, словно устрица? Ее так и подмывало спросить у дочери - чем он трахается? Но Миша, со своим извечным благородством, всю жизнь унимал хулиганские поползновения жены.
- Слушай... - она накинула халат, завязала мокрый узел волос (серия привычных, почти бессознательных круговых движений пальцев по вколачиванию шпилек и заколок в усмиренного, свернутого кольцами удава на затылке). - Одолжи мне пару свитерков, я тут сбегу от вас дней на пять в более умеренные широты.
- Куда это? - удивилась дочь.
- Не твое дело, - спокойно отозвалась она.
- Ого! - дочь смотрела на нее с тревожным восхищением. - Уж не романчик ли ты закрутила, бабуля?
Между ними была разница в девятнадцать лет. Наглая девка, подумала мать с горьким удовольствием, а вслух повторила коротко:
- Не твое дело!
Дочь помогла ей собрать небольшую дорожную сумку, делая вид, что все - о'кей, задавая попутно вполне бытовые вопросы: "А махровый халат берешь? - Нет, он тяжелый, положи тот голубой, шелковый", - пытаясь скрыть свое замешательство. Дочь была ее точным повторением - поразительная копия, с материнской походкой, теми же подростковыми ухватками, той же манерой сидеть, задрав ногу на ногу. Вот только цветом волос пошла в Мишу и носила короткую светлую стрижку, и поэтому была совершенно иной женщиной.
- Но у тебя же эксперимент, - вспомнила дочь. - Кто закончит? Юля?
- Да нет, у Юли же аллергия на мышей. Есть там один, с третьего этажа... Ничего, справятся, не маленькие.
... - Я вам факсовать буду, - пообещала она, когда водитель маршрутки уже вызванивал ее вниз, к подъезду, - р-романтические эпистолярии...
- Ты что, и телефона не оставишь? - спросила дочь с явной уже тревогой.
Тогда она чмокнула своего единственного ребенка, что случалось крайне редко, и сказала:
- Вот дура, кто ж в таких случаях телефон оставляет!
Дочь внимательно смотрела на нее.
- Но ты отца-то, надеюсь, не бросишь? - спросила она, кривой усмешкой демонстрируя свойский - как бы - юморок. На самом деле совершенно была обескуражена ситуацией.
Ничего, ничего. Лучше так, чем...
- Может, и брошу! - задорно крикнула она, садясь в такси и захлопывая дверцу.
И уже внутри, откинувшись на сиденье, расслабив опустошенное лицо: брошу, милые. Я всех вас скоро брошу.
В десятом часу вечера она вышла из здания венецианского вокзала к причалу, где, - как ей объяснили в поезде, - должна была сесть на речной трамвай или, как здесь говорили, - вапоретто - номер один.
Еще в самолете, полистав прихваченный из дому старый институтский учебник итальянского, она обнаружила, что помнит почти все. А что не помнила, то сразу и восстановила. Дедово наследство: его феноменальная память на даты, научные факты, имена и иностранные языки. Любопытно, что оба его сына, люди даровитые, не унаследовали этой цирковой, как говорила бабка Рита, памяти. А вот внуки, - и она, и покойный двоюродный брат (классическое третье поколение), - оба в детстве любили демонстрировать раз прочитанную и тотчас выпаленную наизусть страницу книги.
В поезде она даже заговорила с пожилым учителем физики из Милана и, к удивлению своему, выяснила, что вполне прилично объясняется, а понимает почти все. Но тут сказывались и семь лет музыкальной школы с итальянскими терминами в нотах, и ее сносный французский.
Минут тридцать она стояла на ступенях вокзала, пытаясь совладать с собой, шагнуть и начать жить в этом, театрально освещенном светом лиловых фонарей, сумеречном мире, созданном из бликов темной колыхающейся воды, из частокола скользких деревянных свай с привязанными к ним гондолами и катерками, на фоне выхваченных слабым светом невидимой рампы дворцов, встающих из воды...
И позже, когда все-таки, пересилив себя, взяла билет и ступила на палубу вапоретто (словно взмыл занавес и оркестр вкрадчивым пицикатто струнных заиграл музыку пролога чудной таинственной пьесы, главным действующим лицом которой она себя сразу обозначила), - позже, на каждом повороте канала, - едва из сырого тумана выплывал новый, мягко подсвеченный, смутно-кружевной, с черными провалами высоких венецианских окон дворец, или вдруг вырастал и черной тенью проплывал над головой мост Риальто, - сердце ее беззащитно взмывало, губы приоткрывались, выдавливая тихий стон восторга, и она падала, падала, как в детстве в Луна-парке, в сладко холодящую живот пропасть...
Она стояла у поручня, возле матроса, который на частых остановках ловко набрасывал на деревянную сваю канат, мгновенно вязал морской узел, подтягивая вапоретто к причалу, и через минуту, когда одна толпа вываливалась на набережную, другая торопливо заполняла палубу, так же ловко развязывал узел, - трамвайчик отчаливал.
- Вам какая остановка нужна? - вдруг спросили рядом по-русски. Она повернула голову. Девушка, тот простенький российский тип, который ни с каким иным не спутаешь. На туристку не тянет. Такие в прежние времена стояли за прилавком в овощном отделе.
- Как вы поняли, что я русская? - спросила она.
- Ничего себе! - рассмеялась та. - Вы ж, как вошли у вокзала, все стонете и, извините, материтесь... И бледная такая. Я думаю - может, помочь надо...
- Спасибо, я примерно знаю, куда мне. Площадь Сан-Марко.
- Ну, еще две остановки... Вы в первый раз, да? Это видно. А я здесь подрабатываю в одной семье, детей смотрю. Знаете, ко всему привыкаешь. Все примелькается...
...На Сан-Марко вапоретто опустел почти полностью, и она вместе с толпой и за толпой пошла по мосткам, потом куда-то направо по набережной, натыкаясь взглядом на четырехцветные шутовские колпаки с бубенцами и маски, напяленные жизнерадостными туристами, ...и вдруг попала в огромную залу под черным небом, под колоннады, мягко и театрально освещенные холодным светом фонарей и теплым оранжево-желтым светом из открытых дверей ресторанов...
И пошла на свет этого праздника, вдоль витрин с горячей ослепляющей лавиной цветного венецианского стекла, вдоль переливов пурпурно-золотого, лазурного, кипяще-алого, янтарно-изумрудного...
Столкнулась с официантом в белом кителе, с подносом на растопыренных пальцах и, удерживая его умоляющей гримасой, торопливо воскликнула:
- Синьор, пожалуйста, синьор! Где тут гостиница "Аль..." - и забыла вдруг название, беспомощно взмахнула руками...
- "Аль Анжело", - деловито подсказал официант и ловко перебросил поднос на растопыренные пальцы левой руки, а правая заплескалась, как рыба, изгибами подтверждая музыку и очарование латыни. - Дестра, дестра... синистра... - и она ошалело пошла в указанном направлении, следуя плеску чужой ладони, вдоль огромных темных арок и ниш, и колонн самого Собора, в упоении повторяя эту музыку вибрирующим кончиком языка - дестра, синистра, дестра... - уже обожая эту площадь, официантов, туристов, искрометные витрины, мягкие шутовские колпаки и мотивчик старенького колченогого фокстрота из открытых дверей полутемного бара...
В переулках за площадью толпа не поредела, а шла плотным медленным косяком, как рыбья стая.
Она долго блуждала, с радостно колотящимся сердцем, пытаясь найти свою гостиницу по номерам домов, но кто-то бестолковый, а может быть, вечно пьяный, пронумеровал дома в непостижимой трезвому уму закономерности... Наконец, поверх толпы, над фонарями, над витринами она прочла разухабистую неоновую вывеску: "У ангела" - это оказался большой шумный ресторан, забитый публикой, и она испугалась, что Саша все напутал, и ей теперь некуда приткнуться, но вдруг (все происходило мгновенно, хотя и плавно и нереально, как по течению сна) за углом ресторана различила еще одну боковую дверь и ринулась к ней.
На этой стеклянной двери тоже было написано "У ангела" и для наглядности нарисованы скрещенные крылышки, подозрительно смахивающие на долгопалые, долгопятые мужские ноги...
"Да это притон! - сказала она себе весело. - Меня тут ограбят, убьют, столкнут в канал, и дело с концом. Смерть в Венеции!"
Но за входной дверью оказался небольшой грязноватый холл, проходной - во всяком случае, мимо то и дело проскакивали официанты из ресторана, - справа, в неглубокой нише приткнулась давно не крашенная стойка, и вверх на этажи уводили узкие высокие ступени с которых клочьями свисало затертое ковровое покрытие некогда бордового цвета. Под лестницей она разглядела сваленные небольшой горкой дрова. Выходит, где-то и камин был... Все это ее восхитило.
- Синьор, - с ощутимым удовольствием выговорила она почти уже привычно, подойдя к обшарпанной стойке. - Для меня тут заказан номер.
И назвала фамилию.
Забавно, что портье, молодой человек лет двадцати пяти, напомнил ей беспутного двоюродного брата Антошу, погибшего много лет назад от передозировки героина. То же узкое подвижное лицо с густыми бровями, те же "уленшпигельские" складки в углах насмешливого рта и меткий взгляд уличной шпаны.
Он посмотрел на экран компьютера (все-таки эта вездесущая электроника неуловимо оскверняет собой такие вот, старинные дома, надо бы запретить...) и любезно улыбнулся.
- Буона сера, синьора. Ваш номер - сто двадцать седьмой. Пятый этаж. Оставьте паспорт, я верну его завтра утром.
Она взяла ключ и вдруг спросила, сама не зная почему:
- Как вас зовут?
Он замешкался, принимая ее паспорт, глянул из-под густых бровей и сказал, наконец:
- Тони... Антонио.
Она удовлетворенно кивнула (так легким кивком подбородка поощряет на репетиции режиссер актера, нашедшего удачный жест или интонацию) и стала подниматься по крутым каменным ступеням вверх.
Ожидая увидеть тесную клетушку недорогой европейской гостиницы, она отворила дверь и встала на пороге: это была скромных размеров зала с рядом высоких, закрытых ставнями окон, с просторной, в стиле модерн, кроватью, плетеными креслами, зеркальным шкафом... В чем же загадка такой дешевизны, подумала она озадаченно... Вероятно, в отсутствии "мест уединенных"...
Но рядом со шкафом обнаружила еще одну дверь, толкнув которую совершенно остолбенела - еще одна зала, поменьше первой: огромная, на львиных ногах ванна, бидэ, два зачем-то умывальника и зеркало в золоченой раме от пола до потолка. Старая стертая керамика, прерывистые стебли по золотистому полю, кое-где треснувшие плитки, но все облагорожено желтоватым обливным светом трех бронзовых ламп. Сказки Шехерезады, таинственный караван-сарай по дороге в Византию.
- Убьют непременно! - сказала она вслух с удовольствием... - Труп выбросят в канал. И дом - притон, и портье - разбойник... Господи, какое счастье, Антоша, Антоша...
Пропащий так нелепо любимый брат всегда был особой болевой областью ее судьбы. Втайне она считала, что эта боль послана ей в противовес слишком благополучной личной жизни и слишком гладкой, слишком удачной научной карьере. Антоша погиб давно, спустя три дня после рождения ее дочери. "Сгинул ни за понюшку табаку", - говорила Рита, оплакивая его, буквально - омывая слезами - до конца дней, "и все вот эта их Академия проклятая, их проклятая богема...".
Рита, святая душа, неродная бабка, преданная мачеха их с Антошей отцов, - как она любила, как похвалялась своими внуками: один - ленинградский, другая - московская. В детстве они съезжались к ней на дачу в конце мая, после экзаменов. Сначала приезжала на электричке она - с рюкзачком за худыми лопатками, с плюшевой собакой Натой под мышкой... Затем тянулись несколько дней ожидания Антоши и, наконец, - с грохотом отворяемого Ритой ставня наступало утро его приезда. Уже за час они маялись по клязьминскому перрону, Рита говорила: "Ох, опоздает, ох, чует мое сердце...", но вот издали уплотнялся слабый гул, вздрагивал перрон, вылетал поезд, наконец, в распахнутой двери вагона показывался высокий худой Антоша, и - "Э-эй, бабки!" - в знак восторга швырял на перрон грязный бокастый рюкзак.
Много лет с восхитительного полета этого, облепленного вокзальной лушпайкой, рюкзака начинались каникулы...
Несколько минут она бродила по своей патрицианской зале, присаживалась на кровать, на стул... Осваивалась. Пыталась унять странную дрожь.
- А, поняла! - воскликнула она. - Окна выходят на помойку.
Похоже, так оно и было, если хозяева позаботились о том, чтобы ставни всех четырех византийских окон были плотно закрыты.
А вот я сейчас вас быстренько разъясню.
Довольно долго она боролась с проржавевшим штырьком, намертво засевшим в отверстии каменного подоконника, и, когда совсем потеряла надежду увидеть в этой комнате дневной свет, штырек выскочил вдруг с визгливым щелчком, облупленная, бог весть сколько лет не крашенная ставня вяло приотворилась, и, толкнув обеими руками наружу складчатые створки, она ахнула, как час назад, на вапоретто, и сквознячок счастья дунул по сердцу.
Окна ее комнаты выходили в улицу-ущелье, дном которого оказалась мерцающая кварцевыми слитками вода канала.
Впереди, метрах в ста, круглился мостик под единственным, манерно изогнутым фонарем. Упираясь в здание гостиницы, канал затем уходил вправо, и там его гребешком седлал еще один мосток под двумя фонарями.
В этот момент, как по знаку помрежа, послышались звуки аккордеона, из-под моста справа показался загнутый турецкой туфлей нос гондолы, выплыли сидящие в ней двое пассажиров, вернее, их колени, укутанные ярким даже в темноте пледом, и аккордеонист, разворачивающий мехи.
На корме, смутный, в черных брюках и полосатой тельняшке, ворочал веслом поющий гондольер. Над водой разносилась надрывная "Бесамемучо"...
- О-и! - крикнул гондольер перед тем, как завернуть за угол дома напротив, оттолкнулся от стены ногой в кроссовке и, выровняв гондолу, запел еще надрывнее, - работал на туристов. Вскоре гондола ушла под мостик впереди и скрылась, а "Бесамемучо" с минуту еще догасала в воздухе...
Она отпрянула от окна, сказав себе:
- Нет, этого не может быть!
Дикая мысль, что ее послали сюда затем, чтобы...
...ступить, шагнуть с подоконника посреди этих оперных декораций, - уйти на дно лагуны, раствориться в гобеленовой пасторали лодочек и гондол, исчезнуть... словом, отколоть номерок...
Ну, довольно! - приказала она себе. Принять ванну и спать, и там будет видно - что представляют собой эти декорации при дневном свете.
Она разделась, пустила воду и, присев на краешек ванны, вынула заколки, привычно повела туда-сюда закинутой головой, разгоняя по обнаженной спине тяжелые волны, давая гриве вздохнуть...



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
РЕКЛАМА
Шилова Юлия - Интриганка, или Бойтесь женщину с вечной улыбкой
Шилова Юлия
Интриганка, или Бойтесь женщину с вечной улыбкой


Шилова Юлия - Сладости ада, или Роман обманутой женщины
Шилова Юлия
Сладости ада, или Роман обманутой женщины


Корнев Павел - Путь Кейна. Одержимость
Корнев Павел
Путь Кейна. Одержимость


Лукьяненко Сергей - Конкуренты
Лукьяненко Сергей
Конкуренты


РЕКЛАМА В БИБЛИОТЕКЕ
Copyright © 2001-2012 гг.
Идея и дизайн Алексея Сергейчука. При использовании материалов данного сайта - ссылка обязательна.