Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ


ТОП-5 ПОПУЛЯРНЫХ РАЗДЕЛОВ
  1. Русская фантастика
  2. Детектив
  3. Женский роман
  4. Зарубежная фантастика
  5. Приключения

ТОП-30 ПОПУЛЯРНЫХ КНИГ ЗА МЕСЯЦ
  1. К "последнему" морю (103)
  2. Ни мужа, ни любовника, или Я не пускаю мужчин дальше постели (70)
  3. Париж на три часа (43)
  4. Начало всех начал (41)
  5. Покер с акулой (39)
  6. Имя потерпевшего - никто (37)
  7. Непредвиденные встречи (33)
  8. Омон Ра (29)
  9. Любовница на двоих (28)
  10. Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях (27)
  11. Шпион, или повесть о нейтральной территории (24)
  12. Тимур и его команда (24)
  13. Чародей звездолета "Агуди" (22)
  14. Пелагия и красный петух (том 2) (22)
  15. Гнев дракона (22)
  16. Ричард Длинные Руки - 1 (20)
  17. Цифровая крепость (19)
  18. Свирепый черт Лялечка (16)
  19. Киммерийское лето (15)
  20. Ледокол (13)
  21. Аквариум (13)
  22. Колдун из клана Смерти (12)
  23. Умножающий печаль (10)
  24. Турецкая любовь, или Горячие ночи Востока (10)
  25. Брудершафт с Терминатором (9)
  26. Битва за Царьград (9)
  27. Путь Кейна. Одержимость (9)
  28. По тонкому льду (9)
  29. Прозрачные витражи (8)
  30. Признания авантюриста Феликса Круля (7)

Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.

Русская фантастика — > Юрин Денис — > читать бесплатно "Герканский кабан"


Денис Юрин


Герканский кабан


Симбиоты #
Денис Юрин Герканский кабан
Глава 1 Маленькое дорожное происшествие
Прекрасны летние дни в герканской колонии, в особенности, если привередливое солнце изволило показать свой сиятельный лик, а у важных господ-туч нашлось куда более неотложное занятие, чем без толку маячить на небосклоне. Легкие дуновения шаловливого ветерка едва колышут листву деревьев. Мелкие зверьки возятся в придорожных кустах, занятые неимоверно важными для них делами, и почти не обращают внимания на редко проходящих по пыльной дороге людей и проезжающие мимо дребезжащие телеги. Птички щебечут, травы благоухают, цветочки подманивают ароматами сладкоежек пчел. Одним словом, складывается впечатление, что ты еще при жизни заслужил короткое путешествие в рай, в прекрасное место, где нет забот и тревог, где можно думать только о вечном, а еще приятней не думать совсем и лишь ощущать, ощущать красоту мироздания каждой клеточкой своего тела.
Природа – гениальный художник, но, к сожалению, как и остальные собратья по живописному цеху, не застрахована от ошибок. Всего один неловкий штрих, случайно соскользнувшая кисть могут безвозвратно испортить самое чудесное полотно. Очарование прекрасного хрупко и зыбко, оно исчезает от мелких изъянов, и его уже не вернуть.
На неповторимо сочном и ярком ковре из зеленой листвы и травы уродливо багровело небольшое пятно. Оно бросалось в глаза, портило впечатление, врывалось в сознание тревожным колером. Зеленый – цвет спокойствия, красный – сигнал тревоги! Одинокий путник, мирно бредущий по лесной дороге, мгновенно прервал плавное течение приятных мыслей и остановился. Его густые брови сами по себе нахмурились, черная как смоль щетина на щеках встала дыбом, а свободная от посоха рука быстро и незаметно скользнула под плащ, где тут же легла на гладкую рукоять заряженного пистолета. За считаные доли секунды цепкий взор прищуренных глаз ощупал каждый метр простиравшегося перед ним леса, а затем, не найдя ничего подозрительного, померк, скрылся за покровами опущенных век.
Путник не обернулся, ведь за ним могли наблюдать из-за деревьев или из-за растущего по левую сторону дороги куста можжевельника, того самого куста, мимо которого он только сейчас прошел и который показался ему таким красивым. Если позади скрывается злоумышленник, то любое резкое движение, даже едва заметный глазу поворот головы могут спровоцировать выстрел. Если сзади притаился враг, то он точно держит странника на прицеле и вот-вот может нажать на спусковой механизм пистолета или доставшегося от деда проржавевшего арбалета, что с учетом близкой дистанции не столь уж и важно.
Глаза человека закрылись, и он полностью превратился в слух. Первые две секунды подозрительных звуков не было, но вот дернулась ветка, путник мгновенно бросился на землю и, развернувшись в падении на сто восемьдесят градусов, выстрелил прямо через плащ. Облако порохового дыма потонуло в клубах поднявшейся дорожной пыли. Пуля улетела в самую середину куста, но крика боли не последовало… послышались лишь быстрый топот удаляющихся маленьких ножек и испуганное фырчание перепуганного зверька, возможно, ежика, не предполагавшего, что обычный поход за грибами да кореньями может быть таким опасным.
«Только порох даром потратил… дуралей! – мысленно обругал себя путник, но, уже когда резким рывком поднялся на ноги, оценил свои действия менее строго: – Ну, и ладно… шут с ним! Зато жив, а подстраховаться никогда не мешает!»
Неуклюжий с виду и бывший очень неопрятным еще до купания в дорожной пыли человек не был жадиной, оплакивающим каждую просыпанную щепотку соли и ругавшим себя за каждый даром потраченный грамм свинца. Причина ворчания крылась в другом. Всего час назад он оступился, упал в дождевую лужу и не уберег от влаги скудные запасы смертоносного порошка. Теперь он не мог перезарядить пистолет, одна из самых ценных в дороге вещей превратилась в бесполезную безделушку.
Всего пару раз лениво ударив ладонями по бокам, неряха отряхнулся и, подобрав отброшенный при падении посох, приблизился к обочине, на которой в каких-то двух шагах от края дороги и багровело привлекшее его внимание пятно. Он не ошибся, это действительно была кровь, притом пролитая не более четверти часа назад и еще не запекшаяся. На примятой траве возле лужи отчетливо виднелись следы сапог, ствол молоденькой березы тоже был перепачкан зловещей, вязкой массой, на бело-черном фоне коры осталось несколько маленьких пятен… явно брызг. Стоило лишь путнику опустить взор и внимательней посмотреть на дорогу, как картина недавнего происшествия тут же стала ясна. Перед ним было множество конских следов, везущая телегу лошадь примерно с минуту топталась на месте. Из всех возможных вариантов произошедшего наиболее вероятным был один, самый незатейливый, можно даже сказать, банальный. Разбойники напали на проезжавшую мимо телегу, сбросили наземь возницу и, убив его острым, рубящим предметом, скорее всего мечом или топором, оттащили тело в лес. Затем как ни в чем не бывало уселись на трофей и поехали делить награбленное добро. Хотя, что взять с обычного деревенского мужика, кроме тощего кошелька с медяками, развалюхи-телеги да хворой, доживающей свой век труженицы-кобыленки?
«Видать, совсем господа лиходеи оголодали, раз нищетой крестьянской не брезгуют», – отметил про себя мужчина и исключительно ради того, чтобы убедиться в правильности своего предположения, пошел по кровавому следу в лес.
Долго блуждать не пришлось, разбойники поленились спрятать мертвое тело, они бросили его тут же, в кустах, лишь немного оттащив за ноги от дороги. Грудь несчастного и его лицо представляли собой безобразное, кровавое месиво. Убивцы явно переусердствовали. Скорее всего возница умер после первого или второго удара, но не имевшие навыков в ратном деле злодеи терзали мертвую плоть топором до тех пор, пока она не перестала дергаться в конвульсиях.
«Кретины деревенские… быдло необученное!» – выругался про себя бывший в недавнем прошлом военным мужчина и, едва удержавшись от кощунственного плевка на землю, вернулся на дорогу, чтобы продолжить прерванный путь.
В неспокойные времена люди становятся рациональными, эгоистичными циниками. Кому сострадать, если возница уже мертв? К чему сетовать на лесной разбой, если ничего нельзя изменить? Глупо печалиться, если не ты стал бездыханным телом на обочине! Нужно жить и… радоваться! Вот путник и радовался, не стесняясь улыбаться во все покрытое щетиной и перепачканное пылью лицо.
Уверенным, четким шагом он направился в сторону Денборга, конечной точки своего долгого пешего маршрута. До главного города герканской колонии оставалось пройти всего около шести миль, притом не опасаясь нападения или прочих неприятных дорожных оказий. Разбойники, хоть вольный люд, но все же подчиняются правилам, они не «озорничают» возле городов и чтят границы «угодий» других шаек. Лиходеи, промышлявшие на этом участке дороги, отправились на покой, а значит, оставшийся до города путь был чист и свободен. Кроме того, порадовала путника и небольшая численность банды. Судя по оставленным следам на месте нападения, да и по тому, что вся лесная компания убралась на одной телеге, разбойников было всего трое или четверо. Несколько неумех, вооруженных лишь топорами, удавками да тесаками, не могут быть основанием для беспокойства, тем более испугать того, кто не неженка и понимает, чем отличается посох от обычной палки…
Колеса повозки оставили на дороге довольно отчетливый след, ведший в сторону Денборга, но примерно через триста шагов две широкие, выдавленные в земле линии завернули направо в лес и исчезли на зеленом ковре примятой травы. Где-то там, среди дремучей, тонущей во мраке теней чаще, находилось прибежище лесной братии, а может, всего лишь перевалочный пункт, тихое, укромное местечко, где разбойники, подобно ростовщикам или старьевщикам, оценивали и раскладывали по кучкам добычу.
Путник хотел как можно быстрее добраться до города и совсем не горел желанием мстить за смерть неизвестного ему человека, который, не исключено, при жизни тоже был порядочным негодяем, однако ноги в стоптанных сапогах сами собой свернули с дороги и повели его в лес. Осознание того прискорбного факта, что вот уже более недели он не упражнялся в искусстве битья рож и крушения костей, не давало путнику покоя. Он шел в Денборг, где его явно не будут рады видеть, небольшая разминка перед опасными приключениями была просто необходима…
* * *
Люди часто расстраиваются по пустякам, точнее, всякие несуразные мелочи имеют дурную привычку вторгаться в человеческую жизнь и портить ее, как только могут. Забрызганный грязью плащ, потрескавшаяся по швам куртка или сломавшийся каблук у единственной пары сапог сами по себе не являются бедами, но они злят, лишают человека на время рассудка и заставляют совершать глупости, мысли о которых при иных обстоятельствах ни за что бы не посетили буйную голову.
Неряшливый, поистрепавшийся и изрядно запылившийся в дороге человек был зол. Он прервал свой путь, полчаса брел по пояс в мокрой траве, рискуя простыть или быть укушенным скользким лесным гадом. И все ради чего? Ради встречи с разбойничками, отвратительными и с виду, и по сути своей, лиходеями, чьи мерзкие рожи были просто созданы для его давно не бывавших в деле кулаков. А что в результате? Ну что он получил взамен утомительного скитания по чаще? Ровным счетом ничего, одно расстройство. Нет, конечно, примятая колесами телеги трава вывела его на тайную стоянку банды, но подраться было не с кем… Путник увидел злодеев, но, даже несмотря на относительную многочисленность отряда «рыцарей большой дороги», не счел возможным зачислить их в разряд потенциальных противников.
В дороге он видел немало курьезов, порою забавных, но чаще грустных: разъезжающие на телегах вместо карет благородные барышни с кавалерами; мужик, пытавшийся использовать ржавый меч вместо черенка для лопаты; крестьяне, торговавшие на дорожной обочине порохом да грибами и много-много всего другого, что вызывало изумление, непонимание, горечь и… полный печали смех. За месяц его отсутствия жизнь в колонии изменилась; изменилась разительно, и далеко не в лучшую сторону. Путешественник думал, что уже морально готов ко всему, что нет ничего, что бы его поразило, но когда он выглянул из-за ствола дерева, мельком окинув взором поляну, на которой расположился отряд разбойников, то на несколько секунд потерял дар речи. Хорошо еще, что инстинкты спасают воина, когда его разум парализован или дремлет. Путник не остолбенел у всей банды на виду, а спрятался в укрытии из густой листвы до того, как его кто-то заметил.
По самому центру небольшого пятачка, свободного от деревьев и травы, стояла древняя перекошенная избушка с заколоченными досками окнами. Над крышей развевался флаг – сшитая из разноцветных лоскутков тряпка, на которой неумелой рукой были вышиты то ли пожиравший кобылу таракан, то ли всадник, падающий наземь через голову лошади. Кроме нелепого, да и неуместного стяга ( _лесные_разбойники_в_отличие_от_морских_не_тешат_свои_заблудшие_души_иллюзией_боевого_братства_), путника поразило на поляне количество детей, только из которых, собственно, и состояла банда. Грязные, полуголые отроки да девчонки в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет деловито расхаживали вокруг обветшалого жилища, занимаясь работой взрослых: одни мыли стреноженных лошадей, другие готовили на костре пищу и чистили ножи. Как заведено в каждом настоящем отряде, армейском или разбойном, не важно, юные голодранцы выставили и часовых. На крыше дома сидела парочка драноштаных дозорных, а по краю опушки расхаживало пятеро вооруженных мушкетами и топорами парней.
«Молодняк забавляется… Это не может быть правдой! Это просто странные игры смутной поры! Дети копируют жизнь взрослых, только и всего», – попытался найти разумное оправдание уродливой картине увиденного странник, но очнувшийся от потрясения глас рассудка вытряхнул из головы желаемое и заменил его осознанием суровой, жестокой действительности.
Осторожно выглянув из-за ствола и отодвинув в сторону ветку, путник еще раз осмотрел поляну. Нет, подростки не играли в лесных грабителей, а промышляли самым настоящим разбойным ремеслом. Оружие ладно, порой его проще достать, чем сделать копье из палки или согнуть ветку в лук, но вот кое-что другое, что не сразу бросилось в глаза наблюдателя, не оставило сомнений в серьезности происходящего. Из-за дальнего угла избушки выглядывал край телеги, на которой полулежа восседал четырнадцатилетний юнец и, мурлыча что-то себе под нос, оттирал мокрой тряпкой кровь с топора. Сомнений не возникло, это был тот самый топор, которым менее часа назад прикончили на дороге бедолагу-возницу, та самая телега, которой он управлял, и, скорее всего, тот самый малолетний убийца, прервавший жизнь пожилого крестьянина. Перед порогом избушки валялись два пустых мешка. Видимо, в них хранились свекла, лук и репа, которые крестьянин вез на продажу на рынок Денборга. Добыча не ахти, но у рачительных хозяев, которыми, похоже, являлись молодые преступнички, всякая мелочь шла в дело. Часть скудных даров полей уже варилась в большом котле на костре, а остатки пополнили продуктовые запасники банды.
«Ну и черт с ними! Я, к счастью, не их папаша, мне-то до порки малолетних подонков какое дело?! Все равно зазря лесом протопал, не с молодняком же воевать… – подумал путник, медленно отпуская немного пригнутую рукой ветку и возвращаясь в укрытие за стволом дерева. – Сколь веревочке ни виться, а конец да выглянет. Фортуна капризна, она не каждый день улыбается, а бандюгам и подавно. Рано или поздно детишки оплошают и попадутся в руки стражникам. Пускай те грех на душу и берут, пускай те и решают, кого шеей в петлю, а кого плеткой попотчевать да в приют! Вон, графиня Нарион месяца три назад в Денборге пристанище для портовой да рыночной шпаны открыла, туда паскудники сопливые в конце концов и угодят. Грустно, конечно, что такое свинство вокруг творится, но я-то что поделать могу? Мне к моим делам пора возвращаться…»
Не желая связываться с еще не подросшими до достойных противников негодяями, путник стал пятиться обратно в лес. Он отступал осторожно, стараясь, чтобы под его сапогом случайно не хрустнула сухая ветка, и ни на секунду не сводил взгляд с поляны. «Детишки детишками, а если меня заметят, то непременно выстрелят. Тогда начнется потеха… Не хочу я об них мараться, ох, не хочу», – весьма разумно рассуждал пытавшийся незаметно вернуться в лес странник.
Но у Судьбы имелись свои планы, и раз уж она привела мужчину в лесное убежище шайки, то не желала отпускать его просто так. Путник сразу заметил быстрое, бесшумное движение чуть слева за спиной. Он успел среагировать: развернулся, слегка согнув ноги в коленях, и направил посох на отражение предполагаемого удара, идущего ему или в голову, или в спину. Каково же было его удивление, когда толстое древко рассекло пустоту, вместо того чтобы столкнуться с мечом, топором, кинжалом или чьей-то глупой головой. В тот же миг он заметил низкорослое, темное существо, поднырнувшее под посох и приблизившееся к нему вплотную. В следующую секунду его живот пронзила сильная боль. Острое лезвие то ли кинжала, то ли охотничьего ножа распороло одежду и должно было погрузиться в живот чуть повыше пупка, однако, упершись в рукоять засунутого за пояс пистолета, скользнуло по ней и по инерции ушло вверх, распоров кожу и мышцы до самого правого соска. Мужчина застонал и крепко стиснул зубы, в кровь прикусив нижнюю губу. Инстинкты опять не подвели, они не дали жертве нападения закричать и привлечь к себе внимание остальных разбойников.
Увидев, что первый удар не повалил противника наземь, маленькое, но очень враждебно настроенное существо, облепленное зелеными ветками и с копной рыже-коричневых, сальных волос на голове, не растерялось и тут же нанесло последующих два удара. Оно еще ниже пригнулось, а острая сталь в его руке быстрыми, скользящими движениями прошлась по верхнему основанию икроножных мышц на ногах борющегося с болью человека. Путник тут же упал, сильно ударившись позвоночником и затылком о торчащий из земли корень. Неизвестной породы лесной житель, а может, обычный, но чудовищно грязный подросток мгновенно вскочил на грудь жертвы и занес тоненькую, еще не окрепшую ручку, метясь окровавленным лезвием охотничьего ножа точно в горло поверженного противника. Однако всего за секунду до того, как смертоносное острие должно было коснуться небритой шеи, резко выкинутый вперед правый кулак мужчины глубоко погрузился в самый центр живого куста. Нападавший не издал ни хрипа, ни вздоха, он даже не выронил из кулачка крепко зажатый нож… так и отлетел назад, сильно ударившись спиной об изогнутую ветку, возвышавшуюся всего в метре над землей. За глухим ударом последовал звук падения; обмякшее тельце приземлилось лицом в траву и больше уже не двигалось.
«Проклятый заморыш… шустр не в меру! – подумал мужчина, приняв сидячее положение и сплюнув кровью. – Еще бы чуток, и отправил бы меня к праотцам… Иль не отправил бы? А-а-а, пес его разберет! Мне толком так и не объяснили… Крутили-мудрили, петляли речами заумными, блуждали, как маркитанская лодка вокруг флагманского фрегата… Где ж тут сразу понять, что для тебя опасно, а что нет; что смерть несет, а что лишь неприятные ощущения? Боже, как грудь проклятущая ноет!»
Не став подробнее вспоминать о важном, почти судьбоносном разговоре, состоявшемся более двух недель назад в столице филанийской колонии, Марсоле, мужчина решил проверить главное. Четверо загадочных личностей, именующих себя морронами, огорошили его неожиданной новостью: «…ты умер и теперь стал одним из нас…» Сначала он ничего не понял; кое-что прояснилось потом, но многое так и осталось загадкой. В частности, он не мог постичь, почему, если он бессмертен, то все-таки может умереть? Что такое Коллективный Разум? Каким-таким особым ухом морроны слышат его Зов? И почему сам он не слышит этого Зова, когда и сноб Мартин, и навлекший на его бедную голову неприятности мужлан Фламер, он же Шриттвиннер, с пеной у рта утверждали, что он должен, просто обязан слышать исходящий из глубины сознания глас.
Он им поверил, хотя все четверо дружков были явно не в себе; поверил и отправился по их поручению обратно в Денборг, хотя мог бы сейчас спокойненько прохлаждаться вместе с остальными пленными герканцами в каком-нибудь уютном кабачке и пить во славу Небес, сохранивших ему жизнь в коротком, но кровопролитном пограничном сражении на берегу безымянного озера. Причина такой непозволительной доверчивости крылась не только и не столько в убедительности речей странной компании, сколько в том непостижимом здравым умом факте, что бывший комендант Гердосского гарнизона полковник Штелер отчетливо помнил свою смерть. Меч филанийского кавалериста оставил на его спине длинный и глубокий рубец; рану, доставившую ему массу болезненных ощущений и ноющую время от времени и теперь. Каким-то чудом он выжил, потом не мучился долгими месяцами в военном лазарете, а просто очнулся на поле отшумевшего боя, встал и, как ни в чем не бывало, пошел.
Это было единственное, но очень весомое доказательство правоты так называемых морронов. Теперь же бывшему офицеру герканской колониальной армии представился шанс получить и второе – собственными глазами увидеть, как его изменившийся после смерти организм самостоятельно залечивает новые, неопасные для жизни раны.
«Если кровь остановилась, то так уж и быть, пойду в Денборг, а если нет… тогда нужно побыстрее покинуть колонии! В герканских владениях меня будут искать, как военного преступника, заговорщика и дезертира, а в Марсоле не дадут покоя эти сумасшедшие…» – решил Штелер и рывком разорвал на груди окровавленную рубаху.
От верха пупка до правой груди тянулась ровная линия глубокого разреза. Кровь запеклась, а сама рана, к ужасу полковника, начала срастаться, причем уже почти безболезненно. То же самое творилось и на ногах, Штелер даже смог на них встать и, шатаясь, доковылять до неподвижно лежавшего тела противника. С одним было ясно, он действительно превратился в моррона, хоть в душе и надеялся на другой результат. Теперь ему осталось лишь выяснить, кто же на него напал: маленький человек или злобное сказочное существо, почему-то предпочитавшее магическим чарам остро заточенный охотничий нож.
Сокрытое под покровами зеленой листвы и грязных волос тельце лежало неподвижно и не подавало признаков жизни. Вначале Штелер осторожно разжал маленький, как оказалось, человеческий, кулачок и засунул себе за пояс зажатый в нем нож, а затем, чтобы взглянуть в лицо поверженному одним ударом противнику, перевернул его с живота на спину. Это была девочка лет четырнадцати-пятнадцати, веснушчатая, ужасно чумазая, чересчур худющая и мелковатая для своего возраста.
«Как можно ожидать от девочки-подростка, практически еще ребенка, такого хладнокровия, жестокости и проворства?!» – успел лишь подумать бывший полковник, как его затылок пронзила острая боль, а в голове зазвучала выворачивающая наизнанку какофония разнотональных, скрежещущих и звенящих звуков. Взор вдруг затуманился и померк, Штелер внезапно понял, что он не потерял сознание, но уже не распоряжается ни собственным телом, ни собственным разумом. В него вселялся кто-то другой, точнее, другие…
* * *
Мир не исчез, не уступил место иллюзорной реалии полета под облаками или стремительного падения в глубь земли, туда, где находится Преисподняя и где уродливые бесенята потешаются над грешниками, который век жарящимися на сковородках. Ощущавший чужое присутствие внутри себя полковник по-прежнему видел перед собой деревья и зелень кустов, только вот в глазах помутилось, да напавшая на него девчушка вдруг подросла: в один миг прибавила годков десять-пятнадцать и из чумазой замарашки превратилась в красивую женщину, достигшую возраста совершенства соблазнительных форм.
Маскировочный наряд из зелени и веток оказался слишком мал, он уже не мог прикрыть обворожительную белизну стройного тела. Грязевые разводы с лица исчезли, а волосы уже не были сальными, торчащими в разные стороны и растрепанными. Двумя гладкими, блестящими потоками они стекали с головы на обнаженные плечи и, распадаясь на десятки ручейков, устремлялись к скрытой под покровом листвы груди. Девушка, как и прежде, находилась без сознания, но Штелеру показалось, что она просто спит и вот-вот должна проснуться.
«Что за бесовские шутки?!» – испугался полковник и принялся тереть почему-то отяжелевшей, едва слушавшейся рукою глаза. Это не помогло: женщина не превратилась обратно в девчушку, взор не прояснился, а странный гул в голове не утих, хоть и стал намного тише. Не привели к желаемому результату и более решительные действия: легкие хлопки ладонями по щекам и довольно ощутимые пощипывания за собственные ягодицы. Кроме покраснения кожи на лице да нескольких новых синяков на седалище, бывший герканский офицер от издевательства над собой ничего не получил.
Неизвестно зачем, наверное, чтобы убедиться, что он не сошел с ума, полковник выглянул на поляну. Однако соломинка, за которую он пытался ухватиться, оказалась хрупкой, скользкой и тонкой. Возле разбойничьей избушки находился не лиходейский молодняк, а взрослые, причем занимались они теми же самыми делами, но одеты были совершенно по-разному. Только в пьяном бреду или в абсурдном сне можно было бы увидеть, как благородная дама в брильянтовом колье и белоснежном платье чистит свеклу вместе с оборванцем-пиратом, а ухоженный и чопорный дворянин, судя по наряду и властному взору, титулом не ниже графа, моет гнедую кобылу на пару с портовой нищенкой.
Это был сон, кошмарный сон, но сон наяву, от которого никуда не деться, никак не избавиться. Любой человек, окажись он на месте Штелера, тут же впал бы в безумство: стал бы бегать, размахивая руками, и кричать во все дурное горло, вырывая на себе волосы, однако полковник оставался спокойным, даже, можно сказать, неестественно хладнокровным. Он не боялся, хоть и не понимал, почему, и почувствовал, просто узнал, что прекратить этот кошмар можно лишь одним способом – пройти его до конца, а для этого было необходимо соприкоснуться с телом лежащей у его ног красавицы.
Как только трясущиеся пальцы странника робко дотронулись до женской коленки, его голову пронзила острая, молниеносная боль, как будто безумный портняжка ткнул ему шилом в лоб над надбровными дугами. За считаные доли секунды перед глазами Штелера промчалась вся жизнь, причем не его, а бесчувственной красавицы. Картинки из прошлого накладывались на эпизоды грядущей поры. Горечь полного лишений детства перемешивалась с будущими трагедиями и жестокостью, неимоверной жестокостью, которую предстояло девочке совершить, пока она превратится в такую вот красивую и желанную женщину. Разбой на дорогах, налеты и грабежи; искалеченные судьбы и погубленные ради звонкой монеты души; боль и страдания, но только не ее самой, а других людей; коварство и подлость, хитрость, обман и предательство…
За несколько коротких секунд Штелер узнал о лежащей у его ног красавице буквально все, даже с кем, где и как будет она предаваться плотским утехам. Он прочел чужую жизнь, как очень короткую книгу, прочел и теперь не знал, что делать. Пока еще на ребенке не было крови, разве что его, полюбопытствовавшего путника, но это не в счет; пока еще девочка не стала душегубом, но вскоре она должна была начать мерзкий путь превращения в хладнокровного, ненавидящего все живое монстра. Далеко не каждый убийца внутри лютый зверь, полковник знал об этом, как никто другой. Перед ним же спало чудовище, которое в будущем будет убивать не только ради денег, но зачастую просто так, от скуки, на спор или ради глупого самоутверждения…
«Почему же они меня не предупредили?! Почему не сказали, что я могу узреть будущее и что мне придется делать выбор, решать чужую судьбу?! – всерьез разозлился на Анри Фламера и Мартина Гентара новоиспеченный моррон. – Они ведь старше, они мудрее… Почему же они наговорили мне всякой всячины, но упустили главное? Мы, морроны, слуги и защитники человечества, мы инструменты Коллективного Разума, и нами управляет Зов! Но разве инструменты сами решают, как заколачивать гвозди или пилить доску?! Они лишь безвольные орудия, так почему же я должен делать выбор?! Чем я провинился, чем заслужил такую муку?!»
У нервно теребившего сальную щетину полковника не возникло вопросов, как он смог познать чужую жизнь и почему ребенок мгновенно подрос. Если уж он поверил, что превратился в почти бессмертного воина, то стоило ли ломать голову над мелочами, тем более пока не решен куда более важный вопрос. Штелер узрел будущее и теперь не мог просто так встать и пойти прочь. Поселившиеся внутри его головы голоса настойчиво требовали действий, решения. Уйти от выбора нельзя, отсутствие действия – тоже действие, как нулевой результат также является своеобразным итогом. Если он ничего не предпримет, то обречет на верную смерть множество невинных людей, которых спящая перед ним дрянь вскоре задушит, зарежет, загубит. Если он перережет ей глотку, то не только убьет ребенка, что само по себе неприятно, но изменит судьбы других и, возможно, не в лучшую сторону.
Обычная усталость несовершенного человеческого мозга взяла верх над всеми «за» и «против», она перевесила все аргументы и отмела все факты, заставив моррона пойти по самому легкому пути рассуждения. «Если Коллективный Разум умучил меня голосами, значит, он требует от меня решительного действия, на которое обычный человек не отважится! А иначе зачем, зачем он взялся показывать мне будущее?! Почему не позволил уйти сразу, как только маленькая мерзавка потеряла сознание?!» – логично рассудил полковник и, не тратя время попусту, перерезал спящей разбойнице горло ее же охотничьим ножом.
В тот же миг началась обратная метаморфоза – прикрытая лишь листвой красавица снова превратилась в чумазую оборванку, естественно, мертвую. Штелер поднялся на ноги и отвернулся, чтобы еще раз окинуть взглядом поляну возле избушки, да и не в силах смотреть на деяние рук своих. Остальные члены банды не вернулись в годы буйной юности, они по-прежнему оставались взрослыми, а значит, миссия моррона еще не была завершена.
«С волками жить, по-волчьи выть! Ну, что, Господа из моей головы, затравим зверенышей?!» – подумал путник и, раздвинув руками листву, открыто ступил на поляну.
Глава 2 Тайком по знакомым местам
Память избирательна по природе своей и ужасная оптимистка. Она старается как можно дольше и отчетливей сохранить следы прекрасных моментов жизни и побыстрее уничтожить воспоминания о неприятных эпизодах или, по крайней мере, сделать их менее красочными, схематично-информационными. Однако на все нужно время! Человеку требуются месяцы, чтобы забыть то, что его напугало, и годы, чтобы смириться с потерей близких; морроны же способны свыкнуться с утратой в течение нескольких дней и позабыть подробности совершенных ими злодеяний уже через пару часов. Штелер этого не знал, и это оказалось для него приятным сюрпризом.
Лежа на траве и глядя на затянутое тучами вечернее небо, бывший комендант Гердосского гарнизона дивился огромному пробелу в воспоминаниях о событиях, произошедших буквально только что, каких-то жалких три-четыре часа назад. Он отчетливо помнил, как начинался этот день: как он брел по дороге, а затем свернул в лес; как обнаружил стоянку разбойников и как на него напала юная мастерица маскировки и охотничьего ножа. Он не забыл, как почуял Зов и как тяжко далось ему решение откликнуться на него; а после воплощения в жизнь сурового приговора как долго он смывал пятна свежей крови с одежды и рук. Он помнил все, даже дорогу, по которой вышел на эту небольшую лесную поляну, где утомленный тут же заснул. Но вот сам бой, сама схватка с шайкой, словно птичка, выпорхнула из клетки его сознания. О том, что это был не жуткий сон и расправа все же имела место в действительности, полковнику теперь напоминали лишь ноющая грудь, ломота в мышцах да неотмывшиеся пятна крови на верном посохе и одежде.
«Ну и ладно! Раз не помню, значит, так и положено быть! – устал напрягать свою память Штелер. – Когда приятелей морронов увижу, я им все выскажу! Будут знать, халтурщики, как правильно инструктаж проводить! Попомнят, как забывать о важном, а всякие пустяки мусолить часами!»
Хоть полковник был крайне возбужден и по большому счету несправедлив ко вновь обретенным собратьям, но кое в чем он все же был прав. Ему, только что воскресшему и еще не успевшему прочувствовать, что означает быть членом «Одиннадцатого легиона», тут же поручили выполнить ответственное задание, даже толком не объяснив, в чем же оно, собственно, состоит. Он должен был вернуться в Денборг и расправиться с тайным братством симбиотов. Так требовал Зов, которого он, в отличие от остальных морронов, почему-то не слышал. Кто такие эти симбиоты и чем они вредны для человечества, напыщенный щеголь Мартин Гентар ему кое-как объяснил, но как их уничтожить и почему он должен приниматься за опасное дело один, для Штелера так и осталось загадкой.
«У меня с Анри важные дела в Мальфорне. «Живчик» еще слишком слаб и без «Лохмача» ему не навести порядок в Марсоле, так что придется тебе, дружище, повоевать одному…» – вот и все, что услышал новичок-моррон из уст то ли ехидно, то ли просто насмешливо ухмылявшегося мага.
Он должен был взвалить на свои плечи непосильный груз, должен был… поскольку так диктовали правила новой жизни, которые он еще даже не успел как следует усвоить. Его Величество Возрождение одарило его новыми возможностями, но взамен и обременило обязанностями, от которых невозможно было отказаться. Ни эфемерному Коллективному Разуму, ни вполне реальным братьям по клану бессмертных воинов не было дела до того, что Штелер не знал, как подступиться к выполнению миссии, с чего начать. Не волновало их также, что наверняка объявленному главным заговорщиком бывшему коменданту чрезвычайно опасно появляться как в родном Гердосе, так и в столице герканской колонии. Его легко могли узнать бывшие сослуживцы или чиновники губернаторской службы. В этом случае вновь обретенная жизнь снова повисла бы на волоске, да еще на каком тонюсеньком…
Не видя смысла в дальнейшем созерцании неба и сетованиях на злодейку-судьбу, путник встал, а затем, немного размяв болевшие мышцы рук и спины, принялся собирать пожитки. Рубаху, штаны и плащ пришлось выбросить. Они так пропитались кровью, что первый же стражник, встретившийся ему на дороге, приставил бы к его волосатой груди мушкет, и начались бы долгие, утомительные расспросы… Штелер всегда был мастаком врать, без этого не дослужиться до полковника и тем более не стать комендантом. Однако лишний раз утруждаться, рассказывая сказку о встрече с лесными грабителями, обобравшими его, бедолагу, до нитки, утомившемуся за день страннику уж очень не хотелось. К тому же кто-то из офицеров или солдат мог признать в нем бывшего коменданта, подлого дезертира и заговорщика. Штелер решил не рисковать и поэтому избавился от окровавленных вещей. К счастью, в видавшей виды дорожной котомке нашлась сменная пара штанов, так что родовитый дворянин и офицер в …надцатом поколении был спасен от позорной участи пройти остаток пути до Денборга в несовместимом с рыцарской честью неглиже.
Так и не пригодившийся в бою пистолет был безжалостно сослан в котомку. Порох все равно еще не просох, а просто так сверкать оружием было опасно, да и глупо: только бесшабашные простофили-новички да ни разу не бывавшие в настоящем бою стражники грозят противнику дулом мушкета или острием лезвия; опытные бойцы достают оружие и тут же его применяют…
Затянув потуже узелок, Штелер взвалил полегчавшую ношу на плечи, взял в руки посох и неторопливо пошел через лес в сторону, где предположительно проходила дорога. Спешить моррону не хотелось, да и к тому же в этом не было смысла: до наступления темноты оставалось менее часа, а до города – мили четыре, так что ему все равно не успеть до закрытия ворот. К тому же в неспокойные времена далеко не каждый путешественник имел право посетить столицу герканской колонии. Чтобы попасть за городскую стену, полковнику нужно было что-то придумать, как-то убедить стражу, что у него, голопузого бродяги и запаршивевшего голодранца, имеются в Денборге действительно важные дела. Как назло, он еще не придумал достойной истории, хоть был в пути уже около двух недель. Лень, обычная человеческая лень заставила его отложить это неблагодарное занятие на последний момент, а теперь, когда этот момент настал, гудевшая голова противилась всякому мыслительному процессу. Единственное, на что Штелер еще как-то был способен, так это вспоминать, вспоминать то, что он увидел и услышал во время пути.
За месяц отсутствия полковника колония изменилась до неузнаваемости, и он никак не мог понять, что же послужило тому причиной. Складывалось впечатление, что по родным, знакомым местам пронеслась война, но ведь войны-то никакой и не было. Сражение на безымянном озере хоть и было кровопролитным, но оно велось на филанийском пограничном рубеже, а на герканскую землю не ступали вражеские войска; они не жгли, не убивали, не грабили…
В пути Штелер встречал много разного люду, замкнутого, угрюмого, не желавшего что-либо объяснять пристающему с расспросами чужестранцу, то есть ему. Лишь один мужичок, да и то после второго стакана дармовой настойки, удосужился рассказать любопытствующему путнику, что королевским указом во всей колонии введено особое положение. Как и ожидал полковник, и его самого, и всех солдат с офицерами, бывших под его началом, генерал-губернатор подло обвинил в измене. Якобы войска Гердосского гарнизона не воевали во славу герканского стяга, а затевали обычный мятеж. Когда же их заговор был раскрыт, изменники тайно оставили крепость и, захватив все оружие и припасы, бежали в соседнюю колонию, то есть фактически перешли на сторону филанийцев, которые не сегодня завтра пойдут на герканцев войной.
Слышать подобную чушь было ужасно противно, но иного бывший комендант и не ожидал. Он подавил в себе гнев, удержался от ехидных комментариев в адрес лицемерного генерал-губернатора вместе со всеми его выродками-прихлебателями и, печально покачав головой, налил разговорившемуся крестьянину третий стакан.
Естественно, когда в воздухе зависают слова «мятеж» и «измена», в затронутую беспорядками колонию или провинцию незамедлительно вводятся войска. Карательный корпус появился в Денборге буквально на третий день после публичного заявления о мятеже губернаторствующим старым лисом. Прийти-то солдаты пришли, да вот только командующий карательной экспедицией отдал абсурдное распоряжение. Вместо того чтобы, как это обычно бывает, перетряхнуть всю колонию вверх дном, три новых полка вместе с четырьмя в составе денборгского гарнизона засели в столице, объявив в ней военный карантин. В чем именно он заключался и что происходило в Денборге, захмелевший крестьянин не знал, однако жизнь в остальной колонии незамедлительно изменилась. Отовсюду из всех поселений буквально на следующий день стали уходить войска. Генерал-губернатор зачем-то убрал патрули ополчения и стражи со всех дорог, а заодно и отозвал из Гердоса единственную интендантскую роту.
Какой такой особой необходимостью были вызваны эти нелогичные, абсурдные, наиглупейшие меры, бывший комендант не догадывался, но вот к чему они привели, было ясно, как день. Стоило лишь военным и ополчению уйти, как колонию тут же заполонили шайки бандитов, стайки пришлых неизвестно откуда воров, своры беглых каторжников и прочего разношерстного сброда. Они грабили не только на дорогах, но и совершали набеги на крупные поселения и охраняемые наемниками рудники. Однажды они даже осмелились появиться в оставленном без защиты Гердосе. Правда, там им не повезло, самостоятельно организованное горожанами ополчение дало им дружный отпор и перевешало всех, кто не успел бежать за ворота.
Больше переусердствовавший с выпивкой крестьянин ничего рассказать не успел. Не рассчитав сил, поделенных на крепость филанийской настойки, он завалился набок со стаканом в руке и тут же заснул. Штелер не стал его будить, оттащил обмякшее тело с обочины и уложил труженика полей на траву.
Эта встреча произошла три дня назад, а вечером того же дня странствующий в одиночку моррон убедился в правдивости слов старика. Он подошел к Гердосу, но, не дойдя до городских ворот примерно ста шагов, был обстрелян со стен из луков и арбалетов. Неизвестно, хотели ли защищавшие город жители лишь отогнать его или просто плохо стреляли, но после обстрела бывший комендант не обнаружил на теле ни одной царапины, хотя стрелы и болты пролетали очень близко. Ополченцам было без разницы, кто перед ними: мирный путник или пытавшийся тайно проникнуть в город разбойник, он был чужаком, чужаком, которого не хотели видеть в городе…
Когда ты в дороге, то главное – не думать о ней, не считать шагов, которые осталось пройти. В который раз прокручивая в голове свои путевые заметки, моррон и не заметил, как прошел несколько миль, так и не встретив никого по пути, и оказался возле трактира «Шалуньи-наездницы». Обветшалое и невзрачное придорожное заведение находилось всего в миле от ворот Денборга. Порядочная публика его никогда не жаловала, а лучшими посетителями считались мелкие купцы, опоздавшие к закрытию на ночь городских ворот. Насколько полковнику не изменяла память, обычно в этот час здесь было многолюдно, теперь же двор корчмы был почти пуст: всего пара развалюх-телег да привязанная к изгороди нерасседланная лошадь, больше никого, совсем никого…
В окнах трактира горел свет, хотя ни звуков музыки, ни голосов, ни призывного стука деревянных кружек не было слышно. Штелер решился зайти и за кружкой-другой отдающего конской мочой пива переждать до утра. Грязные стены, не более чистая посуда, плохая еда и ужасная вонь не являлись пределом мечтания прошедшего пешком от Марсолы до Денборга путника, но зато он раньше здесь никогда не бывал, а значит, вряд ли корчмарь или кто-нибудь из сонных посетителей смог бы узнать его в лицо.
* * *
В посещении питейных заведений для простолюдинов, притом самого что ни на есть низшего класса, имеются свои плюсы, и их довольно просто найти, если ты не понаслышке знаешь, что такое походные условия, а урчащий внутри тебя голод делает незначимым качество подаваемой еды. Переступив порог придорожного трактира, полковник тут же ощутил подкатившую к горлу тошноту. В маленьком, плохо освещенном помещении всего на восемь столов витало множество неприятных запахов, однако в амбре из паров прокисшего пива, угара печи, протухших остатков еды, которые почему-то никто не торопился подбирать с пола, и многих-многих других отвратительных ароматов, безусловно, доминировал запах пропитанной потом одежды. Он исходил от четверых скучавших за крайним столом гулящих девиц, которые скорее всего и являлись «шалуньями».
Появление нового посетителя не вызвало оживления в рядах видавших лучшие дни красавиц. Что взять с бродяги, у которого и рубахи-то нет? Всего один поворот головы, всего один беглый, оценивающий взгляд, и потрепанная годами толстушка, наверняка командир эскадрона шалуний, вернулась к разговору с «застоявшимися в стойле» подружками. Штелер не расстроился, он понимал, что выглядит не ахти, да и той ночью ему было совсем не до плотских утех.
Пять столов пустовали, если не считать возвышавшихся на них гор грязной посуды и зловонно пахнущих тряпок. Похоже, дела в заведении шли настолько плохо, что худощавый корчмарь, уделивший новому посетителю ровно столько же внимания, сколько ползающим по стойке тараканам, не считал необходимым убираться каждый день. В другие времена полковник развернулся бы и ушел, а выйдя на свежий воздух, незамедлительно приказал бы солдатам поджечь рассадник заразы. Однако сейчас он путешествовал без мундира с позолоченными эполетами и без отряда сопровождения. Теперь новая жизнь, к которой еще надо было привыкать и привыкать, предоставляла ему намного меньше возможностей и ставила совершенно иные задачи. Путник должен был дождаться утра, а дремать гораздо приятней в избе, чем под открытым небом, тем более, когда холодает и начинает накрапывать противный, мелкий дождь. Кроме того, в трактире он мог получить информацию, попытаться узнать, что творится если уж не в самой столице, то хотя бы перед ее воротами.



Трактирщик разговаривать с ним вряд ли бы стал, как, впрочем, и пара господ за угловым столом, сидевших лицом к стене и всем видом своим демонстрировавших, что они попали сюда случайно, крайне не хотят, чтобы их беспокоили, и попотчуют сапогом любого, кто осмелится потревожить их покой. Девиц волновали лишь деньги, и им было совершенно без разницы, за что их брать: за дело или за слово, за сомнительной нежности ласки или за простую беседу о пустяках. Единственным человеком, с которым, возможно, удалось бы завести разговор, был небогатый купец средних лет, упорно ворочавший ложкой в миске с похлебкой в тщетной надежде найти среди капустных листьев, кусков репы и отрубей хоть какой-то, хоть жилистый-прежилистый кусочек мяса.
Со звоном высыпав на липкую стойку последние остатки меди, Штелер получил в руки большую кружку с пенной жидкостью и, еще раз мельком взглянув на сонных развратниц, пошел набиваться в компаньоны к угрюмому купцу.
– Приятного вечерка, – поприветствовал моррон торговца и в знак того, что хотел бы присесть, аккуратно поставил на стол полную до краев кружку.
– Скинь на пол, – не отрывая глаз от содержимого миски, произнес купец и слегка кивнул головой в сторону лежавшей на скамье котомки.
Разговор не заладился, купец явно не хотел говорить и был полностью погружен в свои думы. Его нужно было как-то растормошить, но Штелер почувствовал, что если начнет задавать простые вопросы, например: «Откуда путь держишь и куда?», то или нарвется на грубость, или получит ответ, но затем еле тлеющий огонек беседы сразу затухнет. К тому же торговый люд не особо любит попрошаек-бродяг, на одного из которых бывший комендант Гердосского гарнизона был очень даже похож. Стоило лишь немного проявить интерес к персоне собеседника, и его тут же сочли бы приставалой-вымогателем, которого и кулаком в ухо попотчевать не грех.
«Обожду немного, осмотрюсь пока, торопиться-то некуда… Похоже, купчина здесь тоже застрял до утра», – решил моррон и наконец-то отважился сделать первый глоток из липнущей к ладони кружки.
Наблюдать за другими, несомненно, интересное времяпрепровождение, главное, чтобы объект созерцания попался б достойный. К сожалению, такие лица в зале отсутствовали. Похожие, как братья-близнецы, жизненные пути четырех дамочек легко читались на их безразличных, сонливых лицах, да и судьба у них была на всех одна… горькая и безрадостная. На лице корчмаря виднелись явные следы тайного пристрастия к бутылочке, отсутствия семьи и наличие принципиальных разногласий с законом. Единственное, что Штелер так и не смог определить, был ли хозяин заведения опустившимся горожанином, вынужденным из-за дурной славы покинуть Денборг, или, наоборот, доросшим до корчмаря придорожного вертепа крестьянином? По большому счету, это не имело значения, и в том, и в другом случае худощавый мужчина обрел свое место в жизни, здесь он и умрет: или от ножа пьяного бузотера, или из-за отказа многострадальной печени. А вот касательно соседа-купца моррон как раз и не мог сказать ничего определенного, отчасти потому, что опасался слишком пристально поглядывать в его сторону. Опытный зверь на охоте никогда не смотрит прямо на жертву, хоть и держит ее постоянно в поле зрения.
Поскольку выбора особого не было, Штелер сконцентрировал внимание на господах, сидевших возле стены и демонстрировавших присутствующим свои спины. Парочка оказалась благодатным объектом наблюдения. Полковника поразило, насколько эти двое походят друг на друга, но в то же время – насколько они разные и просто не должны были бы находиться так за одним столом. Оба ужинали, но с неохотой, их больше увлекала беседа, нежели еда и выпивка. За четверть часа ни тот, ни другой ни разу не повернули голов, даже корчмаря подзывали, не оборачиваясь. Их кожа была одинаково бледной, а волосы, хоть и различались по цвету, были примерно одной и той же длины и перехвачены тесемками в доходившие до середины спины косы. Судя по виду сапог, дворяне пришли сюда пешком, что само по себе весьма несвойственно особам благородного происхождения, однако изюминка крылась не в этом, а в том, что шли они разными дорогами. На сапогах одного было больше пыли, чем комьев мокрой земли, значит, он пришел сюда из Денборга, а второй дворянин явно протопал тот же долгий путь, что и Штелер, и месил ту же самую грязь. Означать это могло лишь одно – в невзрачном придорожном трактире, вдали от городских стен, зорких глаз соглядатаев и чужих ушей, проходит встреча. Встреча настолько важная, что господин слева, высокий, темноволосый, статный аристократ в дорогом дорожном костюме, даже решился обречь себя на неудобства пешей прогулки в ненастную погоду, отвратительные запахи, витавшие внутри корчмы, и омерзительную по вкусу еду.
Пожалев, что не может расслышать слов протекавшей как минимум уже с полчаса беседы, Штелер переключился на осмотр второго мужчины, куда более интересного с точки зрения наблюдения. Скорее среднего роста, нежели высокий, дворянин в плечах был почти в два раза шире своего собеседника. В нем чувствовалось не изящество вельможи, а грубая мужская сила бывалого солдата. Меча при нем не было, но зато из-за широкого, кожаного пояса, зачем-то обшитого сверху стальными пластинками, торчали рукояти двух кинжалов. Простая, местами штопанная кожаная безрукавка плотно облегала богатырскую спину. Рукава серой, а первоначально белой рубахи были высоко закатаны. Вокруг правой руки от самого запястья до локтя была намотана стальная цепь с мелкими звеньями. Полковник тщетно пытался понять, зачем же нужно это «украшение», но, так и не найдя достойного объяснения, решил закончить свои наблюдения и наконец-то перейти к расспросу тем временем задремавшего, положив голову на стол, купца. Благо, что пока он осматривал присутствующих, в голове созрел план, даже несколько планов беседы.
– Ничего себе шалуньи, рожи помяты да кислее капустной закваски! – проворчал Штелер и, смачно сплюнув на дно опустевшей пивной кружки, отставил ее на край стола. – Дивлюсь токмо, на каких-таких ишаках они ездят?! Неужто болваны находятся, кто залезает им «под седло»?! Дурак трактирщик, я б давно их взашей со двора прогнал. Прибылей, поди, никаких, токмо видом да душком своим аппетит портят…
– И похуже видали… – проворчал медленно поднявший голову купец и с выражением: «Ну, чо ты ко мне прицепился?!» посмотрел на соседа исподлобья. – Ты б на свою харю глянул! На вон зеркало, ужаснись!
Только шевариец, только презренный шевариец мог поставить ударение в слове «зеркало» на предпоследний слог. Отчасти поэтому герканцы их и не любили! Разве достоин уважения народ, который не может придумать собственный язык, а вместо этой лопочет на жуткой смеси трех-четырех соседних языков, ужасно коверкая при этом чужие слова. «Зеркало» с ударением на «а», «мотыщица» вместо «мотыга», да мало ль других примеров, когда шеварийцы издевались над герканскими словами, выдавая их за свои!
Штелера удивляло, как шеварийский купец осмелился заявиться в герканскую колонию? Какие у него тут могли быть дела, с его-то режущим слух говором? Однако выражать свое недовольство неправильным ударением моррон не собирался, сейчас было совсем не до того. Он взял из рук купца появившееся из котомки небольшое зеркальце и с нескрываемым ужасом взглянул на свое отражение.
Осунувшееся, вытянутое лицо, покрытое складками отвисшей кожи; щетина, ничуть не хуже, чем у взрослого кабана; огромные коричневые пятна под глазами, из которых ушла радость жизни и в которых, кроме усталости, появилось и нечто другое, что точно, Штелер сказать не мог. Он заметно похудел, стал походить на не кормленного дней десять толстяка, уничтожившего запасы жиров так быстро, что кожа лица не успела подтянуться. Одним словом, зрелище ужасное, но в том были и свои плюсы. Если бы даже он и встретил в Денборге знакомых, то они бы вряд ли его узнали.
– Ну чо, краше девок? Чо скажешь теперча, кто кому за скачки доплачивать должон? – злорадно хихикнул торговец, отомстив на свой лад нахалу, осмелившемуся прервать его чуткий сон.
Штелер мог бы достойно ответить, но ссориться с соседом не входило в его планы. Положив зеркало на стол, моррон огладил щеки и, широко зевнув, заявил:
– Ничего, в дороге поистрепался, не скрою, но вот домой утром вернусь, и тут же в бадью с благовониями залезу. К полудню меня уж не узнать будет…
Как и ожидалось, уловка сработала, в глазах шеварийца появился интерес. Теперь ловкачу оставалось лишь развить успех, но при этом не перегнуть палку, или, говоря языком торгового сословия, не потерять аванс доверия.
– Я ж, как и ты, торгую. Да вот дернуло меня, дурака, без охраны достойной отправиться. Нанял кого попроще да подешевше, а они, мерзавцы, как токмо лиходеев лесных увидали, тут же врассыпную… Обобрали разбойнички до нитки, ладно, хоть жизнь оставили да сапоги не сняли… Ну ничего, впредь мне, дураку, наука, а барыш… барыш еще наторгую.
Видимо, Штелер все же переборщил, шевариец смотрел с недоверием и молчал, а ведь должен был подхватить, ох, насколько актуальную для всех разъезжих купцов тему.
– Домишко у меня славный… – зевнув и потянувшись, продолжил Штелер, решив, что хуже уже не будет, а шанс разговорить собеседника хоть маленький, но все же имелся, – …на площади Гертола Пятого, серенький такой, с красной крышей. Может, видел?
– Мнок чо видивал, – опять поглумился над герканским языком шевариец. – Ты мне лучше, брат-купец, вот чо скажи. Если ты в Денборге самом промышляешь, знако, дела неплохо идут. Так чо ты в дорогу поперся? И почему я тебя в гильдии колонии ни разу не видел?
– Да я ж не тутошний, я ж из Мальфорна, – не моргнув глазом, соврал Штелер. – Домишко так, по случаю прикупил, чтоб по гостиным подворьям клопов не кормить. А тут, как назло, оказия со мной приключилась. Кораблишко у меня ладный, да шторм в море его потрепал. Еле до колонии дотянули. Ремонт в доках денборгских долгий, месяц простоя. Ну сколько ж можно штаны по кабакам просиживать, вот и решил я здеся поторговать… попробовать, как пойдет. А вдруг выгодно, тогда б фактора свого сюдась отправил…
Как ни странно, но шевариец ему поверил, опаска исчезла из прищуренных глаз.
– Слышь, коли так, у меня к тебе дельце имеется… выгодное, – вдруг заявил купец. – Из Марсолы шкуры везу, четыре подводы. Там охотники знатные, да и выдельщики ничаго, товар добротный, не чета герканскому. Возьми все! Совсем задарма не отдам, но дешевше, чем на рынке денборгском будет. По рукам?!
– С какого это такого перепугу?! – мастерски выказал удивление Штелер. – Я шкурами не торгую, да и в обход властей дел не веду…
– А как ты, позволь узнать, в город попасть собрался? – привел весомый аргумент шевариец. – Раз тя обобрали, знамо, и бумаг с собой нет. В гильдии столичной не состоишь, да и знакомцев у тя во всей округе, поди, кот наплакал. По нонешним временам за ворота пройти ох как непросто, паче голытьбе вроде тя. Нет, конечно, рано иль поздно стража разберется и тя пропустит, но о бадье с теплой водичкой на сегодня забудь. В лучшом случае ты в нее деньков через пять окунесся, а то и долее под воротами милостыню клянчить придется.
– А чо энто ты товар свой так торопишься с рук сбыть? Он, случамо, того… не краденый? – Играть, так играть. Вжившись в шкуру купца, Штелер решил поторговаться. – Мне неприятности ни к чему… Лучше уж возле ворот обожду да объедки пособираю, чем в тюрьму ни за что попасть.
– Во, дурья башка! Говорят же те, он из Марсолы, – перешел на вкрадчивый шепот купец. – Чо не знамо те, чо меж Герканией и Филанией в последний месяц творится? Если я на рынок с филанийскими шкурками заявлюсь, а выделку каждый дурак узнает, меня ж такой пошлиной огорошат, что не токмо в убыток сыграю, без штанов останусь… К тому ж я – шевариец, а знамо, допросами всякими умучат. Вы ж, герканцы, как рассуждаете: «Каждый шевариец мерзавец, прощелыга, а в военное время паскудный шпион!» Нет, мне путь на рынок закрыт, как, впрочем, и тебе дорога в город. Иль мы поможем друг другу, иль оба на бобах…
Штелер принялся тереть пятерней лоб и издавать урчащие, гортанные звуки, что должно было означать раздумье.
– Давай, решайся! – продолжал уговаривать купец. – Мой обоз возле самых ворот стоит, так что утром в первую очередь и въедем. Проездные бумаги в порядке, на козла тя посажу, скажу, што возница. Стража каждого не проверяет, ее лишь мы, купцы, интересуем, наемники наши да товар, а до возниц им и дела нет. Возница так, не человек, а придаток к телеге да лошади…
– По рукам! – наконец-то позволил себя уговорить Штелер и крепко пожал протянутую ему пятерню.
Конечно, у него не было ни денег, ни прекрасного особняка с красной крышей, но то была проблема завтрашнего дня. Главное для него попасть за ворота, а там… там можно будет «случайно» затеряться в толпе или использовать одну из уловок, которые Штелер узнал, будучи комендантом.
После решения главного вопроса разговор пошел о мелочах, то есть о скучавших без клиентов «шалуньях». В этом вопросе шеварийский купец продемонстрировал завидную осведомленность. О «наездницах» он ведал гораздо больше, чем бывший полковник о лошадях, и охотно делился богатым жизненным опытом. Первые четверть часа он со знаньем дела рассуждал, какие бывают «наездницы» и какие превратности жизни заставляют молоденьких и не очень девиц «запрыгивать в седло». Затем бывалый торговец плавно перешел к классификации «пород скакунов» и, как заправский коневод, довольно подробно осветил резвость и норов каждой «породы». После получасового монолога, бывшего всего лишь прелюдией самой беседы, знаток перешел к основному вопросу: как правильно выбрать «наездницу», чтобы совершить увлекательную прогулку, а не изматывающую скачку и чтобы после нее чувствовать себя молодым, полным сил жеребцом, а не отъездившим свой век мерином.
Штелер и не подозревал, что выбор компаньонки для веселого вечерка – целая наука и что совершенства в этом вопросе можно достичь, лишь учтя и правильно распределив по значимости шесть важных показателей: возраст, внешность, темперамент, честность «наездницы», ее навыки «езды» и стремление к их приобретению. К удивлению полковника, лишь в далекой юности пользовавшегося услугами подобного рода, в этом деле крылось много подводных камней. Ни одна ночная скачка не доставит настоящего удовольствия, если под утро из-под изголовья кровати пропадет туго набитый кошель или если не в меру разгорячившийся «всадник» женского полу так рьяно будет прыгать в седле, что порвет всю упряжь, начиная с уздечки…
После общих вводных слов и абстрактных рассуждений разговорившийся шевариец стал делиться собственным опытом. Наверное, Штелер почерпнул бы из его откровений много полезной и забавной информации, но захмелевшему купцу бесцеремонно помешали рассказать истории из его бурлящей и бьющей ключом личной жизни.
Сначала со двора донеслись конское ржание и цокот копыт, затем послышались громкие голоса и звонкий женский смех. Приезжих было довольно много, и все они, как ни странно, пребывали в весьма приподнятом расположении духа. Старенькая дверь корчмы распахнулась от сильного удара ноги, и внутрь заведения шумно завалилась веселая компания разгоряченных скачкой и вином молодых людей.
Их было пятеро: трое юношей лет двадцати – двадцати пяти и две дамы примерно того же возраста. О благородном происхождении молодых гуляк свидетельствовали не только ухоженный вид и дорогие одежды, но и брезгливость опухших физиономий, с надменностью взиравших на присутствующих в корчме как на обнаглевших тараканов, не расползшихся при их сиятельном появлении по темным углам.
Штелер сразу почувствовал приближение беды, и не только потому, что перебравший дворянский молодняк не может обойтись без издевательств над простолюдинами и без зверских побоев. Что-то в этой компании было не так, и вдруг обострившийся ум новообращенного моррона, мгновенно приметив все до единой странности, просчитал, что именно стоит за этим эфемерным «что-то».
Несмотря на неспокойные времена, юные вельможи выехали за городскую стену ночью, да еще без доспехов, пистолетов и лишь при тонюсеньких, парадных мечах. Присутствие в обществе молодых повес не гулящих, а благородных девиц, мягко говоря, не сочеталось с нормами приличий и строгостями этикета. На буйную голову каждого из участников ночного веселья пришлась уже не одна бутылка вина, а щеки гуляк даже не раскраснелись, оставались бледными… мертвецки бледными. К тому же юноши, не обращая внимания на стоявших позади них дам, радостно заулыбались при виде группки оживившихся за столом «наездниц».
«Вампиры, черт подери! Это вампиры!» – ужаснулся Штелер, быстро прокручивая в голове возможные варианты предстоящего боя.
Хотя, по словам оставшихся в Марсоле собратьев по клану, кровь моррона была для мерзких кровососов самым страшным ядом, путник чувствовал, что столкновение неизбежно. Судя по наглому поведению «детей ночи» и по тому, что они вышли на охоту группкой, а не в одиночку, это был неопытный молодняк, который не мог… просто был не в состоянии признать в нем моррона.
Любая стычка была сейчас крайне нежелательна. Штелер почему-то не сомневался, что легко и непринужденно расправится с молодыми «пиявками». На его стороне были не только способности моррона, но и опыт настоящих боев. Однако слух о ночном столкновении одиночки-смельчака с вампирами в придорожной корчме наверняка достигнет Денборга, а значит, засевшие за крепостной стеной колониальной столицы симбиоты будут заранее предупреждены о появлении в окрестностях моррона.
Полковник надеялся, полковник искренне уповал на то, что его догадка ошибочна, но когда один из юношей широко улыбнулся, не удосужившись при этом спрятать свои клыки, последняя тень сомнений улетучилась. Руководствуясь элементарным правилом, что, если драка неизбежна, лучше начать ее первым, бывший полковник резко поднялся со скамьи и уже собрался запустить в сверкающую белоснежными клыками пасть ближайшего кровососа пустую пивную кружку. Однако в этот миг под сводами корчмы прозвучал голос – негромкий, вкрадчивый, но долетевший до каждого удаленного его уголка и абсолютно спокойный:
– Пшли вон, мелюзга! – не поворачивая головы, произнес один из господ за столом, тот самый, что был выше ростом, уже в плечах и богаче одет.
Компания кровососов и не думала подчиниться. Пять вампиров одновременно развернулись в сторону осмелившегося им указывать наглеца и, зашипев, уже приготовились к дружному броску, но таинственный господин снизошел до ленивого поворота головы в их сторону.
Сперва Штелер не понял, что произошло. Расталкивая, сбивая друг друга с ног и жалобно поскуливая, как побитая сапогом собака, любители человеческой крови кинулись к выходу и через несколько секунд покинули не только корчму, но и ее окрестности. Лишь когда голова флегматичного незнакомца повернулась еще немного и на застывшего с кружкой в руке бойца посмотрела пара уставших, как будто потухших глаз, моррон догадался, в чем заключалось дело. Перед ним был еще один вампир, но опытный, старый, проживший не одну сотню, а то и тысячу лет…
– Садитесь, господин моррон! Извините за дерзость «детишек»! Вы нам совсем не мешаете. Надеюсь, и наше присутствие не доставит вам неудобств! – прозвучал в голове Штелера все тот же вкрадчивый голос, хотя губы мужчины не шелохнулись.
Вместо того чтобы подчиниться мысленному приказу не желавшего схватки врага или, наоборот, накинуться на парочку за столом у стены, полковник просто застыл. В его вдруг закружившейся голове все перемешалось. «Кровососы – враги людей, а значит, и наши… их нужно безжалостно уничтожать! Не ввязывайся в бой, если не можешь выиграть! Миссия превыше всего! Семь раз отмерь, а один отрежь! Добраться до Денборга без шума!» – затараторили наперебой захватившие власть над его разумом голоса. Штелер понял, что вот-вот потеряет сознание, он попытался сесть на скамью, но обмякшие ноги подкосились… а дальше моррон ничего не помнил, только сильный удар лбом о крепкую доску пола.
Глава 3 Вопреки логике и здравому смыслу
Соблазнение, как бой, всегда требует сил. Если ты силен, а противник слаб и неопытен, то победа дается легко, а риск поражения настолько ничтожен, что о нем не стоит и говорить. На стороне лейтенанта семнадцатого кавалерийского полка были молодость, природная красота, крепкая стать и богатый опыт покорения женских сердец. В первый же день по прибытии в колонию он играючи добился расположения одной симпатичной вдовушки, а из последующих тринадцати ночей, проведенных в Денборге, любвеобильный офицер лишь трижды ночевал в казарме, и то потому, что его физические силы временно истощались увлекательными и неимоверно приятными «баталиями».
К концу второй недели молодой офицер герканской армии заскучал. Желание завязывать новые интрижки куда-то пропало, и все потому, что его не подогревал азарт предстоящих схваток. Неопытный, колониальный противник в юбке быстро сдавал позиции, стоило лишь лейтенанту обратить на него внимание, а обраставшие ветвистыми рогами мужья как будто слепли от блеска его кирасы и не замечали наглых выходок самоуверенного ловеласа. Огонек страсти уже еле тлел, и вот-вот должна была наступить хандра, поедающая изнутри апатия ко всему, что бы ни происходило вокруг. Лейтенант чувствовал неумолимое приближение тяжкого душевного недуга, как мог, сопротивлялся, буквально заставляя себя обращать внимание на томные взоры и кокетливые улыбки горожанок, но запас его сил был настолько исчерпан, что позорная капитуляция являлась вопросом очень скорого времени.
И вот, когда белый флаг уже был привязан к флагштоку и должен был взмыть вверх, в жизнь лейтенанта ворвалась она, женщина-сказка, женщина его мечты. Он увидел ее на прогулке по городу и сразу причислил к самым стойким, самым сильным противникам. Покорить такую надменную, привыкшую к вниманию красавицу было непросто. Хорошо укрепленные бастионы можно взять лишь после долгой осады, когда силы защитников на исходе, в животах с голодухи урчит, а в головах крутится всего одна мысль: «Скорее бы все закончилось!»
Прекрасно понимая, что ухаживания за красоткой отнимут у него месяц, а то и два, лейтенант приготовился перейти в первое наступление, которое, естественно, не увенчалось бы успехом, но зато обозначило бы его намерение, да и дало бы ценную информацию, как ему вести себя впредь. Разыгрывать томного романтика-воздыхателя или показать свое истинное лицо, то есть наглую образину гуляки и повесы?
Бравый офицер уже залихватски закрутил юный ус и приготовился ринуться в бой, но в этот миг неприступная с виду дама сама обратила на него внимание.
– Площадь Вертье, угловой дом с красной крышей, сегодня, ровно в полночь, – слетело с пухленьких, чуть-чуть улыбавшихся губ, когда их грациозная и прекрасная обладательница величественно проплыла мимо.
Обескураженный лейтенант примерно с минуту просто стоял и хлопал глазами. Он не мог поверить, что не ослышался. Дама сама назначила ему свидание, притом не невинную встречу в многолюдной церкви или возле городского фонтана, а настоящее рандеву, которое начинается с музыки, вина и цветов, а заканчивается лишь под утро поспешным одеванием на ходу по дороге в казарму. Предвкушение сладких утех заставило юное сердце рьяно биться в груди, но радость повесы почти мгновенно омрачилась огорчением. Он оказался не охотником, а всего лишь дичью, причем настолько легкой, что ущемленная гордость предательски нашептывала ему не приходить в назначенное место.
«Ну и пусть! Ну и что с того?! – подписал лейтенант отставку своему тщеславию. – Для разнообразия не мешает иногда и жертвой побыть! Интересно, как же она меня обольщать собирается? Наверняка искусница и проказница… Какая женщина!» – едва слышно прошептал лейтенант, млея в преддверии многообещающей встречи.
Стоит ли говорить, что закутанный с ног до головы в плащ офицер появился на площади Вертье в начале двенадцатого, примерно за три четверти часа до назначенного свидания. Он быстро нашел угловой дом с красной крышей и долго ходил вокруг него, то и дело поглядывая на единственное светящееся окно на втором этаже. В голове несчастного то бурлила страсть, то бесновались сомнения. Юное сердце стремилось навстречу сладкой неге, но расчетливый ум искал в необычайном приключении подвох. Дама могла оказаться приманкой, и как только он зайдет внутрь, на него тут же накинутся грабители: изобьют иль убьют, отнимут кошелек и все ценные вещи… Могло быть и хуже! Есть такая порода обманутых мужей, которые мстят за потерю чести не в открытую, а подло, исподтишка. Им не хватает смелости или не позволяет низкое положение в обществе вызвать обидчика на поединок, но зато достаточно средств, чтобы оплатить ночь работы парочки широкоплечих верзил. Юноше даже страшно было подумать, во что превратится его красивое лицо после точного удара дубины. «А если бить будут не по лицу?!» – эта мысль вообще заставила лейтенанта задрожать и едва не отказаться от встречи.
Однако желание нежных ласк и врожденная тяга к приключениям подобного рода взяли верх над опасениями рассудка. Как только колокол на часовне ударил двенадцатый раз, юноша сорвался с места и почти побежал к заветной двери.
Его ждали, дверь дома оказалась открытой. Лейтенант шагнул за порог и тут же запер за собою засов. Внутри царила гробовая тишина. Узкий коридор был освещен десятком явно недавно зажженных свечей. Световая дорожка вела к лестнице на второй этаж, туда, где, скорее всего, находилась спальня очаровательной прелестницы. Все еще опасаясь, что может угодить в ловушку, офицер, осторожно ступая по скрипучим половицам, проследовал наверх, а затем, прислушавшись к тиши апартаментов, шагнул навстречу своему безрассудству.
Разбойников не было, его ждала только Она. Прекрасное белоснежное тело грациозно изогнулось на кровати, и было прикрыто от похотливого взора ночного посетителя лишь полупрозрачным пеньюаром, едва доходившим до стройных колен.
– Иди ко мне! – тихо прошептали сочные губы, но приглашение запоздало, оно было излишним.
Скинув лишь плащ, юноша кинулся на кровать и утонул в страстных объятиях. Она ласкала его, целовала и раздевала, а затем, когда мундир с оторванными застежками уже оказался на полу, дама прикоснулась тонкими, изящными пальчиками к пылавшей от любовного жара груди. В этот миг юноша испустил стон и обмяк, потеряв сознание. Пальцы женщины не заскользили по телу офицера, а прошли внутрь него, прямо через кожу и мышцы до самой кости.
«Вот и последний…» – вздохнула с облегчением дама, спихивая с себя бесчувственное тело юнца.
Дальше свидание протекало совсем уж не романтично. Красавица молча оделась и ушла, оставив блаженно улыбавшегося лейтенанта досматривать прекрасные сны. Ее путь быть недолог, перейдя через площадь и пройдя по безымянной улочке не более двухсот шагов, дама оказалась перед оградой резиденции генерал-губернатора. Не говоря ни слова, стражники пропустили внутрь таинственную посетительницу, ведь ее визита уже давно с нетерпением ждали весьма высокопоставленные особы.
* * *
Ночь опустилась над лесом. Где-то там далеко, за непроходимым болотом, завыло зверье, а может, это были неприкаянные духи, блуждающие среди ночных чащ в поисках чего-то, что находилось вне понимания еще живых, еще обладавших бренной плотью.
В небольшом поселении на самом краю топи горел всего один костер. Стражник, седой урвас, неотрывно смотрел на языки пламени и о чем-то размышлял: то ли думал о грядущей вскоре смерти, то ли вспоминал молодость, прошедшую в скитаниях, мытарствах и боях. Ему не нужно было вглядываться в темноту, чтобы сторожить сон своих соплеменников. Он столько прожил, что чувствовал лес, мог по звукам, едва ощутимым ухом, обнаружить приближение к хижинам хищников или врагов. Хотя откуда было взяться врагам? Уже давно прошли те времена, когда они воевали с пришлыми из-за Удмиры чужаками. Они проиграли и, потеряв в многолетних войнах не только земли предков, но и боевой дух, отступили в глубь дремучих чащ.
Тихо было вокруг. В небольших хижинах из жердей, шкур, коры и мха спали его соплеменники, жалкие остатки когда-то могущественного и многочисленного племени Урвас. В эту позднюю пору лишь в одном из хлипких домишек изредка раздавались какие-то звуки. Там жил шаман, настолько старый, что уже никто, даже он сам, не мог припомнить, сколько же ему лет. Когда стражник еще бегал ребенком, шаман уже был седым стариком, а ведь воину-урвасу недавно исполнилось сорок пять лет, до такого возраста в племени редко кто доживал. Конечно, древний провидец и целитель уже давно отошел от дел и передал свои таинства вместе с шаманскими амулетами подросшим правнукам, но это было еще до того… до того, как проснулись древние боги и у медленно вымиравшего племени появилась надежда.
«Старшие люди» общались только с Кад Виром, не внимая мольбам молодых шаманов. Их незримые глазу тени каждую ночь появлялись в жилище старика и вещали свою волю. Вот и сейчас воин чувствовал, что хранитель мудрости предков и знаток лесных таинств не один. Он ощущал в колебаниях воздуха присутствие чуждых этому миру сил и боялся, жутко боялся, хоть внешне оставался совершенно спокойным. «Старших людей» никогда не смущало присутствие сторожа у костра. Главное было – не шуметь, не поворачивать в сторону хижины голову и уж тем более не осмеливаться заходить внутрь, не осквернять своим жалким присутствием места, где проходило соединение верхнего и нижнего миров…
Тем временем в жилище старика-шамана царили тишина и темень. К чему свет, если из верхнего мира на землю спускаются лишь тени «старших»? К чему исполнять обряды и шептать молитвы, когда тени приходят каждую ночь и сами обращаются к нему? Их тихие голоса внезапно появлялись в голове Кад Вира и так же неожиданно исчезали, иногда не договорив фразу или оборвав на середине слово, но, всегда успев изъявить свою волю.
Щуплый старик, от когда-то могучего тела которого теперь остались лишь кожа да кости, сидел, скрестив на груди руки, и, закрыв глаза, мысленно разговаривал с божеством. Для урвасов и далеров боги были не всесильными хозяевами, требующими повиновения и подчинения, а старшими братьями. Они хоть порой и приказывали, но чаще советовали… объясняли, как правильней поступить в той или иной ситуации пока еще живущим на земле, как сделать, чтобы Род процветал. Боги были как люди, они переживали, сердились, радовались и терпеливо относились к тому, что их братья меньшие иногда спорили и проявляли упрямство. Общение со «старшими» не было похоже на армейскую читку приказа, это был диалог! С чем-то Кад Вир соглашался, а чему-то противился, не боясь говорить всемогущим силам жесткое «нет».
В ту ночь у старика был особенно тяжелый разговор. В гости к нему пожаловал Анбарас, один из наиболее почитаемых «старших», основатель Рода, самый старший прародитель всех урвасов и далеров.
– Род чахнет и умирает! Слушай, что я говорю, Кад Вир! Следуй моим советам, и ты спасешь свое племя и весь Род. Чужаки не уйдут с наших земель… слишком поздно, но они отступят из леса, прекратят терзать землю! – вещало божество, не требуя безоговорочного повиновения, а убеждая.



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8
РЕКЛАМА
Семенова Мария - Знамение пути
Семенова Мария
Знамение пути


Никитин Юрий - Земля наша велика и обильна
Никитин Юрий
Земля наша велика и обильна


Посняков Андрей - Крестовый поход
Посняков Андрей
Крестовый поход


Роллинс Джеймс - Амазония
Роллинс Джеймс
Амазония


РЕКЛАМА В БИБЛИОТЕКЕ
Copyright © 2001-2012 гг.
Идея и дизайн Алексея Сергейчука. При использовании материалов данного сайта - ссылка обязательна.