Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ


ТОП-5 ПОПУЛЯРНЫХ РАЗДЕЛОВ
  1. Русская фантастика
  2. Детектив
  3. Женский роман
  4. Зарубежная фантастика
  5. Приключения

ТОП-30 ПОПУЛЯРНЫХ КНИГ ЗА МЕСЯЦ
  1. Свирепый черт Лялечка (53)
  2. Путь Кейна. Одержимость (51)
  3. Турецкая любовь, или Горячие ночи Востока (31)
  4. Битва за Царьград (30)
  5. Свирепый черт Лялечка (24)
  6. О бедном Кощее замолвите слово (24)
  7. Цифровая крепость (23)
  8. Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях (22)
  9. Пелагия и красный петух (том 2) (22)
  10. Имя потерпевшего - никто (20)
  11. Непредвиденные встречи (20)
  12. Умножающий печаль (20)
  13. Гнев дракона (19)
  14. По тонкому льду (16)
  15. Начало всех начал (12)
  16. Ричард Длинные Руки - 1 (12)
  17. Аквариум (12)
  18. Париж на три часа (11)
  19. Яфет (10)
  20. Замок Броуди (9)
  21. Роксолана (9)
  22. Любовница на двоих (9)
  23. К "последнему" морю (8)
  24. Колдун из клана Смерти (8)
  25. Вставай, Россия! Десант из будущего (8)
  26. Шпион, или повесть о нейтральной территории (7)
  27. Чудовище без красавицы (7)
  28. Ни мужа, ни любовника, или Я не пускаю мужчин дальше постели (7)
  29. Омон Ра (6)
  30. Брудершафт с Терминатором (6)

Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.

Драма — > Набоков Владимир — > читать бесплатно "Дар"


Владимир Набоков


Дар


Предисловие к английскому изданию
Бо'льшая часть "Дара" была написана в 1935--37 гг. в Берлине: последняя
глава была закончена в 1937-м году на Ривьере. Главный эмигрантский журнал
"Современные Записки", издававшийся в Париже группой бывших эсеров,
напечатал роман частями (в книгах с 63-ей по 67-ую, в 1937-38 гг.), но с
пропуском четвертой главы, которую отвергли по той же причине, по которой
Васильев отказывается печатать содержащуюся в ней биографию (в третьей
главе): прелестный пример того, как жизнь бывает вынуждена подражать тому
самому искусству, которое она осуждает. Лишь в 1952-м году, спустя чуть ли
не двадцать лет после того, как роман был начат, появился полный его текст,
опубликованный самаритянской организацией: издательством имени Чехова.
Занятно было бы представить себе режим, при котором "Дар" могли бы читать в
России.
Я жил тогда в Берлине с 1922-го года, т. е. одновременно с юным героем
моей книги. Однако ни это обстоятельство, ни то, что у меня с ним есть
некоторые общие интересы, как например, литература и чешуекрылые, ничуть не
означает, что читатель должен воскликнуть "ага" и соединить творца и
творение. Я не Федор Годунов-Чердынцев и никогда им не был; мой отец не был
исследователем Средней Азии (которым я сам еще может быть когда-нибудь
буду). Никогда я не ухаживал за Зиной Мерц; и меня нисколько не тревожило
существование поэта Кончеева, или какого-либо другого писателя. Кстати,
именно в Кончееве, да еще в другом случайном персонаже, беллетристе
Владимирове, различаю некоторые четры себя самого, каким я был в 1925-м
году.
В те дни, когда я работал над этой книгой, у меня не было еще той
хватки, которая позволила бы мне воссоздать эмигрантскую колонию столь
радикально и беспощадно, как я это делывал в моих позднейших английских
романах в отношении той или иной среды. История то тут, то там просвечивает
сквозь искусство. Отношение Федора к Германии отражает быть может слишком
примитивное и безрассудное презрение, которое русские эмигранты питали к
"туземцам" (Берлина, Парижа или Праги). К тому же у моего молодого человека
это усугубляется влиянием омерзительной диктатуры, принадлежащей к эпохе,
когда роман писался, а не к той, которая в нем фрагментарно отразилась.
Грандиозный отлив интеллигенции, составлявшей такую значительную часть
общего исхода из Советской России в первые годы большевистской революции,
кажется ныне скитанием какого-то баснословного племени, следы гаданий
которого по птицам и по луне я теперь высвобождаю из песка пустыни. Нас не
признавала американская интеллигенция, которая, поддавшись чарам
коммунистической пропаганды, видела в нас злодеев-генералов, нефтяных
магнатов, да сухопарых дам с лорнетами. Этого мира больше не существует. Нет
больше Бунина, Алданова, Ремизова. Нет Владислава Ходасевича, великого
русского поэта, никем еще в этом веке не превзойденного. Старая
интеллигенция вымирает, не найдя смены среди так называемых "перемещенных
лиц" двух последних десятилетий, которые привезли с собой заграницу
провинциализм и мещанство своего советского отечества.
Так как мир "Дара" стал теперь таким же призрачным, как большинство
других моих миров, я могу говорить об этой книге до известной степени
отвлеченно. Она была и останется последним романом, написанным мной
по-русски. Ее героиня не Зина, а русская литература. Сюжет первой главы
сосредоточен вокруг стихотворений Федора. Во второй литературное творчество
Федора развивается в сторону Пушкина, и здесь он описывает зоологические
изыскания отца. Третья глава оборачивается к Гоголю, но настоящий ее
стержень -- любовное стихотворение, посвященное Зине.
Книга Федора о Чернышевском, -- спираль внутри сонета, -- занимает
четвертую главу. В последней главе сходятся все предшествующие темы и
намечается образ книги, которую Федор мечтает когда-нибудь написать: "Дар".
Любопытно, докуда последует воображение читателя за молодыми влюбленными
после того, как я дам им отставку.
Участие стольких русских муз в оркестровке романа делает его перевод
особенно затруднительным. Мой сын, Дмитрий Набоков, закончил английскую
версию первой главы, но требования его собственной профессии не позволили
ему продолжать работу. Остальные четыре главы перевел Михаил Скаммель. Зимой
1961-го года я тщательно проредактировал перевод всех пяти глав. Я сам
отвечаю за английские тексты стихотворений и поэтических отрывков,
рассеянных по всей книге. Эпиграф мной не выдуман. Заключительное
стихотворение подражает Онегинской строфе.
Владимир Набоков
Монтре, 28 марта 1962 г.
Перевели с английского Вера Набокова и Геннадий Барабтарло




--------
* * *
Роман, предлагаемый вниманию читателя, писался в начале тридцатых годов
и печатался (за выпуском одного эпитета и всей главы IV) в журнале
"Современные записки", издававшемся в то время в Париже.
Памяти моей матери
___
Дуб -- дерево. Роза -- цветок. Олень -- животное. Воробей -- птица. Россия -- наше отечество. Смерть неизбежна.
П. Смирновский.
Учебник русской грамматики.

--------
Глава первая
Облачным, но светлым днем, в исходе четвертого часа, первого апреля
192... года (иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все
немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы -- в силу
оригинальной честности нашей литературы -- не договаривают единиц), у дома
номер семь по Танненбергской улице, в западной части Берлина, остановился
мебельный фургон, очень длинный и очень желтый, запряженный желтым-же
трактором с гипертрофией задних колес и более чем откровенной анатомией. На
лбу у фургона виднелась звезда вентилятора, а по всему его боку шло название
перевозчичьей фирмы синими аршинными литерами, каждая из коих (включая и
квадратную точку) была слева оттенена черной краской: недобросовестная
попытка пролезть в следующее по классу измерение. Тут же перед домом (в
котором я сам буду жить), явно выйдя навстречу своей мебели (а у меня в
чемодане больше черновиков чем белья) стояли две особы. Мужчина, облаченный
в зелено-бурое войлочное пальто, слегка оживляемое ветром, был высокий,
густобровый старик с сединой в бороде и усах, переходящей в рыжеватость
около рта, в котором он бесчувственно держал холодный, полуоблетевший
сигарный окурок. Женщина, коренастая и немолодая, с кривыми ногами и
довольно красивым, лже-китайским лицом, одета была в каракулевый жакет;
ветер, обогнув ее, пахнул неплохими, но затхловатыми духами. Оба, неподвижно
и пристально, с таким вниманием точно их собирались обвесить, наблюдали за
тем, как трое красновыйных молодцов в синих фартуках одолевали их
обстановку.
"Вот так бы по старинке начать когда-нибудь толстую штуку", --
подумалось мельком с беспечной иронией -- совершенно, впрочем, излишнею,
потому что кто-то внутри него, за него, помимо него, всг это уже принял,
записал и припрятал. Сам только что переселившись, он в первый раз теперь, в
еще непривычном чине здешнего обитателя, выбежал налегке, кое-чего купить.
Улицу он знал, как знал весь округ: пансион, откуда он съехал, находился
невдалеке; но до сих пор эта улица вращалась и скользила, ничем с ним не
связанная, а сегодня остановилась вдруг, уже застывая в виде проекции его
нового жилища.
Обсаженная среднего роста липами с каплями дождя, расположенными на их
частых черных сучках по схеме будущих листьев (завтра в каждой капле будет
по зеленому зрачку), снабженная смоляной гладью саженей в пять шириной и
пестроватыми, ручной работы (лестной для ног) тротуарами, она шла с едва
заметным наклоном, начинаясь почтамтом и кончаясь церковью, как эпистолярный
роман. Опытным взглядом он искал в ней того, что грозило бы стать ежедневной
зацепкой, ежедневной пыткой для чувств, но, кажется, ничего такого не
намечалось, а рассеянный свет весеннего серого дня был не только вне
подозрения, но еще обещал умягчить иную мелочь, которая в яркую погоду не
преминула бы объявиться; всг могло быть этой мелочью: цвет дома, например,
сразу отзывающийся во рту неприятным овсяным вкусом, а то и халвой; деталь
архитектуры, всякий раз экспансивно бросающаяся в глаза; раздражительное
притворство кариатиды, приживалки, -- а не подпоры, -- которую и меньшее
бремя обратило бы тут же в штукатурный прах; или, на стволе дерева, под
ржавой кнопкой, бесцельно и навсегда уцелевший уголок отслужившего, но не до
конца содранного рукописного объявленьица -- о расплыве синеватой собаки;
или вещь в окне, или запах, отказавшийся в последнюю секунду сообщить
воспоминание, о котором был готов, казалось, завопить, да так на углу и
оставшийся -- самой за себя заскочившею тайной. Нет, ничего такого не было
(еще не было), но хорошо бы, подумал он, как-нибудь на досуге изучить
порядок чередования трех-четырех сортов лавок и проверить правильность
догадки, что в этом порядке есть свой композиционный закон, так что, найдя
наиболее частое сочетание, можно вывести средний ритм для улиц данного
города, -- скажем: табачная, аптекарская, зеленная. На Танненбергской эти



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
РЕКЛАМА
Шилова Юлия - Девушка из службы «907»
Шилова Юлия
Девушка из службы «907»


Шилова Юлия - Ликвидатор, или Когда тебя не стало
Шилова Юлия
Ликвидатор, или Когда тебя не стало


Майер Стефани - Рассвет
Майер Стефани
Рассвет


Шидловский Дмитрий - Ритер
Шидловский Дмитрий
Ритер


РЕКЛАМА В БИБЛИОТЕКЕ
Copyright © 2001-2012 гг.
Идея и дизайн Алексея Сергейчука. При использовании материалов данного сайта - ссылка обязательна.